Вампирская академия "Дети ночи'

1.

Сегодня вся Академия буквально стояла на ушах. По мраморным коридорам, обычно наполненным лишь сдержанным шорохом мантий и приглушёнными голосами, носились возбуждённые шепотки, быстрые шаги, хлопки дверей.

Даже воздух казался гуще — пропитанным смесью любопытства, раздражения и плохо скрываемого презрения.

Впервые за сотни лет дар пробудился в Низшем. Пусть слабенький, всего лишь Заморозка — жалкая, почти детская способность по нашим меркам, — но он был.

Настоящий, живой, подтверждённый Кристаллом Пробуждения. И сегодня этот самородок должен был ступить под своды Академии "Дети ночи".

Все были возмущены. Все до единого. Старшие курсы скривились, словно им подсунули свернувшуюся кровь, младшие переглядывались с горящими глазами, а преподаватели в своих чёрно-алых тогах ходили с такими лицами, будто кто-то лично оскорбил их родословную до седьмого колена.

Но правила есть правила. Даже Совет не мог их отменить ради сохранения «чистоты крови». Пока что.

Всем до смерти хотелось знать, кто же эта тёмная лошадка. Мальчишка? Девчонка? Как выглядит? Откуда именно из Низших? Есть ли у него хоть капля воспитания? Умеет ли вообще держать себя в руках, или будет позориться на каждом шагу?

Даже то, что мой отец входил в Совет, на этот раз не помогло. Я испробовала все известные мне способы: капризный тон, лёгкие слёзы в уголках глаз, намёк на «ты же меня любишь, папа», потом уже прямой ультиматум — и всё впустую.

Отец лишь вздохнул, потёр переносицу и тихо, но непреклонно произнёс:

- Элен, я не имею права разглашать информацию.

Я была в бешенстве. И в то же время — в странном, болезненном предвкушении.

Обычно мне никто не отказывал. Я — поздний, долгожданный ребёнок. Родители уже почти смирились, что линия прервётся, когда внезапно я объявилась — с двумя дарами сразу.

Телепатия и телекинез. Редчайшее сочетание даже среди Высших. В каком-то смысле я тоже была уникумом. Так как обычно вампир имел, какую-то одну способность.

Меня баловали. Безбожно, без меры. Отец смотрел на меня так, словно я была последним солнечным лучом в его тысячелетней жизни.

Мать — с тихой, почти религиозной гордостью. Новые платья, драгоценности, редкие книги, разрешение пропускать скучные лекции по этикету, отдельные покои с видом на западную башню…

Всё, что я хотела, оказывалось у меня раньше, чем я успевала толком сформулировать желание.

Поэтому теперешнее «нет» ощущалось как пощёчина. Как предательство.

До этого отец ослушался меня только однажды — когда подписал помолвку с Алессандро. Я закатывала такие истерики, что хрустальные люстры в малом зале дрожали.

В итоге мне выбили отсрочку до окончания Академии. Замуж? В восемнадцать? Да я лучше уеду в человеческие земли и буду там разливать эль в таверне, чем стану послушной женой идеального наследника идеального рода.

Родители годами пытались мне втолковать все «преимущества» договорного брака. Мол, посмотри на нас: ни ссор, ни скандалов, ни надрывных сцен. Всё ровно, размеренно, предсказуемо.

Мать никогда не повышала голос, никогда не перечила, никогда не позволяла себе выйти из образа. Идеальная осанка, идеальная причёска, идеальный тон платья, идеальная улыбка.

Образец.

Икона.

Жена члена Совета не имеет права быть просто женщиной — она должна быть совершенством.

Я это совершенство ненавидела всей кожей.

— Элен, ты опять где-то в облаках витаешь? — бархатный голос Эстер вернул меня в реальность.

Я медленно перевела взгляд. Подруга стояла, скрестив руки, в своём безупречном тёмно-вишнёвом платье с серебряной вышивкой по вороту. Один локон выбился из высокой причёски и упрямо падал ей на щёку — и это было единственным намёком на беспорядок во всём её облике.

— Прости, — я мотнула головой, отгоняя мысли. — Что ты говорила?

— Я говорю — сколько можно торчать в этом холле, как две идиотки? Скоро пара по высшей алхимии начнётся, а мы тут столбом стоим.

Я демонстративно пожала плечами, облокотившись на холодную колонну из чёрного мрамора с алыми прожилками. — Хватит ныть, Эстер. Я должна увидеть его или её первой. Точка.

— И что тебе это даст? — она закатила глаза. — Увидишь на пять минут раньше? И что?

Я выпрямилась. Голос стал твёрдым, почти металлическим:

— Я. Должна. Увидеть. Первой.

Эстер долго смотрела на меня.

— Ох, Элен… — вздохнула она. — Твоё стремление всегда быть впереди всех когда-нибудь сыграет с тобой злую шутку. Очень злую. Помяни моё слово.

Она развернулась на тонких каблуках — звук цоканья разнёсся по пустому холлу — и ушла, оставив за собой лишь лёгкий аромат белого перца и зимней розы.

А я осталась.

Стояла, прислонившись к колонне, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь тонкую ткань платья к спине. В огромных витражах над головой медленно плыли алые и золотые блики — солнце клонилось к закату, окрашивая всё в цвет свежей крови. Где-то вдалеке хлопнула тяжёлая дверь, и эхо разнеслось по галереям, как далёкий гром.

Я не понимала, откуда во мне это упрямство. Оно жгло где-то под рёбрами, не давало уйти, не давало даже пошевелиться. Просто знала — должна дождаться. Должна увидеть первой. Любой ценой.

И поэтому ждала.

Сжимая в пальцах прядь собственных волос так сильно, что костяшки побелели.