Вампирские хроники.

Часть третья. Украсть историю...

Украсть историю...

ТЕМА: Патриотическое краеведение.

Примечание: История городского вампирства.

...Но ведь был же Ромео, была Джульетта …

Маргарита Алигер. Из стихотворения. Цитата. Вместо эпиграфа.

...Как много вещей начинается, продолжается и заканчивается в трамвае. Который стоит, потому что ночью начался, а утром продолжился снегопад.

Снег падал пушистый и мягкий. Он нес вместе с собою свежесть и надежно укрывал «следы человека»: помойки и груды мусора.

Общественный транспорт работать не мог. Трамваи стояли рядами. И друг за другом...

И тщательно взвешивая, сидела в пустом трамвае и обдумывала, что идти пешком далеко, маршрутные такси тоже увязают и тонут в снегу рядом с трамвайными рельсами, а день все равно теряется больше чем наполовину. Я решила смириться и не спешить, а подождать, дочитывая книгу.

Кто знает, зачем общаются люди. И почему они не умеют в свободную минуту заниматься собственными делами.

Росла в деревне, поэтому знаю, какими доброжелательными бывают старушки, с утра припавшие на огороде к картофельной борозде. С рассвета окучивают картофель, потом собирают колорадского жука. Или выкапывают картофель, если он ранний или "огородные дела" происходят по осени. Бабульки не просто устают, но еще и дико скучают по любой интересной или новой информации...

И понимаю одинокую обособленность любого жителя больших городов. Их организм настолько устает от множества раздражительной, излишней, информации, что равнодушно выплескиваясь сплошной человеческой массой из входа – выхода в метро, москвичи не замечают посторонних людей, не реагируют на них, просто их не видят!

Но в нашем провинциальном городе незнакомые люди начинают общаться сразу и вдруг. И сами устанавливают правила общения.

Пожилая женщина в шапочке, пуховике, морщинах и седине, не молодилась она, и свой возраст не прятала, спросила у меня который час.

Ответила. Из небольшого одолжения возник разговор, вернее, сначала разговор начинался, как монолог моей соседки, что сидела в трамвае на сиденье рядом.

Трамвай стоял, все больше увязая в сыпучем и мелком снегу, что падал и падал с неба. Солнце светило неясно и смутно. Спешить было некуда.

Я в зажиточной семье родилась. - Начинала рассказ моя собеседница. - Нас раскулачили. Наш дом, большой он был,

отдали под школу. И до сих пор он, как школа стоит. А нашей семье хотели отдать домишко маленький, но моя мать отказалась.

У меня мама очень ловкая была. Меня всегда ругала – нет, ты не в меня пошла, нету в тебе ни сноровки, ни смекалистости.

Мать отказалась других людей из своего, хоть маленького и плохонького жилья выселять. А раскулачивания и выселения по всей деревне шли. И бедняков переселяли в просторное жилье зажиточных сельчан.

Но моя мать уперлась:

- Я не пойду. Вы дом мой отняли, землянку себе вырою. Там буду жить.

И вырыла ведь, - продолжает моя собеседница. – Все мужики в селе удивлялись, как женщина, одна, может вырыть такую яму, чтобы в ней землянку оборудовать. И крышу сама покрыла.

И стали мы в землянке жить.

А перед самым выселением, не знаю, в Сибирь или куда – нибудь еще, я маленькая тогда была, не помню; нас дядя, брат мужа, одним поздним вечером на лошади в город увез.

В телегу загрузил со всеми пожитками и вывез. До города, до его окраины подвез и выгрузил мою мать вместе с детьми и вещами.

Сам развернулся и побыстрее уехал, чтобы о его помощи нам никто догадаться не смог.

А мама моя осталась одна на окраине города, ранней весной, с детьми на руках, пожитками, без дома и без денег. Нас спас дядя тогда, - помедлив рассказывает собеседница. - Потом приютила всю семью одна татарка.

У нее дом стоял, разделенный на две половины. В одну половину она нас пустила, сказала: «Живите, устраивайтесь, я денег с вас брать не буду».

И не брала. Мама моя устроилась на завод. Ночами работала. Нас спать уложит и на работу бежит. За нами присматривала татарка, хозяйка дома.

Потом мою мать другая татарка научила шкурки выделывать. И тоже бесплатно. Мать научилась, начала выделывать. В семье появились деньги.

Мать ночью на заводе работает, а днем занимается выделкой шкур и отдает их: то сапожнику, то для шитья шапок. А как - то раз приходит она с работы домой, ее хозяйка встречает и говорит:

- Пойдем, я дом тебе купила.

- Какой дом? - Удивилась мама. – Я деньги отдать не могу. У меня денег таких нет.

Потом отдашь, когда сможешь, - ответила ей хозяйка. - Частями будешь мне отдавать. И все вернешь потихоньку. Я в тебя верю, ты женщина ловкая.

Я пропустила тот момент, когда стала слушать, когда меня повела за собой, заинтересовала, чужая история, вдруг отозвавшаяся всплеском интереса в моей собственной душе.

Неподалеку от нас сидит в пустом вагоне трамвая кондукторша. Молчит. Историю слушает.

- С тех пор я всех татар люблю, - рассказывает наша собеседница. - Я выросла уже. Меня мать так ругала, так ругала, что я неловкая и мне до нее далеко.

Я на заводе работала, на приборостроительном. Приду с работы. Шапки шью. Я тоже научилась. Хорошие у меня шапки получались. Всегда на базаре продажа была. И деньги в семье водились.

Один раз я с шапками на рынке стою. И вижу знакомую татарку. Я бросилась к ней, обняла. Все русские на базаре на меня возмутились. Кричать стали: какая я плохая, и почему забыла собственную, русскую нацию.

- Молчите все! – Ответила я. – Они нас спасали!

Мы и сейчас всей улицей дружно живем: Мордва, чуваши, русские, татары. Меня на улице все уважают, любят, даже зовут святой!

Давно забытое слово «интернационализм» всплывает вдруг в сознании у меня.Чужая история сразу становится моей.