Ванда Здорная и колдовские свитки

14

7
Следующие несколько дней пролетели, будто во сне. Ученики Грамотницы только и обсуждали, что обряды в ночь затмения, но ни Ванде, ни Мире, ни даже Илице не было до них дела. Вечером Илица принесла обещанные увольнительные и выслушав сбивчивый пересказ не смогла остаться в стороне.
– Я иду с вами. – Нетерпящим возражения тоном заявила она.
***
Искрен осуждающе покачал головой, когда девушки протянули ему увольнительные, но не сказал ни слова и они поспешно вышли за ворота Грамотницы. На черном безлунном небе ярко горела звезда.
– Она прямо над кладбищем, – шепнула Илица, поднимая высоко над головой фонарь. – Идемте.
По дороге они не проронили ни слова, пряча лицо от порывов ветра, брели по снегу, не разбирая пути.
Усыпальница, выстроенная по приказу умирающего Яромила, была поистине достойной князей. Наружные стены украшали скульптуры чужих богов – поговаривали, что на склоне лет Яромил сменил веру и потому приказал после сожжения поместить прах свой в урну и сохранить в гробнице то тех пор, пока боги не придут за ним и не воскресят его из пепла.
Вниз вела крутая земляная лестница. Затаив дыхание, Ванда шагнула под каменный свод и вздрогнула от стылого холода, сковывающего жгучими оковами.
– Стой! – цепкие пальцы ухватили её за плечо, Мира почувствовала, что сейчас расплачется от страха и бессилия. – Может есть другой способ?
– Я уже все решила. – ответила Ванда, от холода у нее спирало дыхание. Глаза ещё не привыкли к темноте, вот уже позади три, четыре, пять ступеней...Зубы стучали, в груди горячим мёдом разливался тягучий страх. 
Шесть, семь, восемь...
Мира громко сопела, спускаясь следом. Время от времени она замирала, затаивала дыхание и прислушивалась к звукам.
Девять, десять, одиннадцать. Тусклый свет фонаря освещал не более одного выступа.
Чем глубже они спускались тем глубже под кожу проникал могильный холодок. Ванда давно сбилась со счета, напряжённо вслушиваясь в звуки, доносящиеся из подземелья.
– Ты слышишь? – осипшим голосом спросила Мира.
Ванда слышала.
«Ууу–уууу–ууууу»
– Вурдалак?
– Не думаю, – ответила Ванда, вынимая из–за пояса заготовленный ранее колышек. Последняя плита осталась позади. 
***
Они были здесь. Все, от начала рода. Покойница сидела между двумя мужчинами и на губах её блаженная улыбка. Ванда взглянула в мраморное лицо, обрамленное вьющимися локонами, и накрыла ладонью её ладонь.
– Я пришла, Божедара.
Каменная статуя не шелохнулась. 
Обследовав усыпальницу, девушки не нашли ничего, что хоть отдалённо могло бы послужить входом в Навь. 
– Что именно мы ищем?– Спросила Илица, устав от бесконечных ощупываний стен, поросших густым мхом, в поисках камня с выемкой.
Тишину нарушил только цокот зубов дрожащей от холода Миры. 
У–ууу–уууу–ууууу – раздалось за их спинами. Острые, как лезвия зубы, вцепились в запястье Ванды. Она попыталась сбросить существо , но тщетно – оно намертво вгрызлось в плоть. 
– А чтоб тебя! – Закричала Илица, и с размаху треснула урода по обтянутому кожей черепу. Взвигнув, он нырнул в щель между каменьями и засопел. 
– Погань! – Сказала Мира. – Его укус очень заразный. Тебе просто повезло, что здесь растет этот мох. – С этими словами она соскребла с поверхности стены поросль и вскрикнула. – Посмотрите! Здесь что–то написано... – Сказала Мира, соскребая  мох: –
Увлекаясь порочными желаниями,
в погоне за их достижением,
сыновья  и дочери Сварога продолжают идти по ложному пути
и не одолевают смерть...
Это – великое заблуждение души,
с алчностью непомерной соединяясь,
приводит их в Пекло по острым каменьям...
Пораженные тщетными целями,
и о них день и ночь помышляя,
Пламенные души
начнут поклоняться внешнему Миру Яви...
В Мире Яви, созданном Родом,
первое, что людей поражает,
это желание чужого,
вскоре оно за собой влечет гнев и ненависть.
Эти три порождения Чернобога,
людей неразумных к смерти приводят,
а в Мире Яви, лишь стойкие люди,
в ком правит Любовь,
стойкостью смерть побеждают всегда...
Для таких нет смерти,
ибо они преодолели страсти и превзошли смерть...
А человек, стремящийся за вожделением, алчностью, гневом и ненавистью
идя за страстями, гибнет...
Но победив желания порочные,
становится бессмертным.
Человеку, который отринул безумие страстей,
что смерть может сделать?
Кто откажется от обладания Мудростью Древней во имя Любви
обретет силу!
Кто не отринет гнев, жадность и заблуждение
познает смерть;
Человека, познавшего Мудрость
Богов и Предков смерть здесь не пугает...
В его области смерть исчезает,
подобно тому, как исчезает смертный,
попав в область смерти.
Наступает царство лжи и зла.
Грядёт великая битва.
Брат восстанет на брата, в ненависти своей совершит безумие.
К власти придет нечестивец.
И править он будет год,
и падет от руки отца Китежского,
но даст семя свое дочери убийцы и родится тот,
кому суждено сделать выбор... 
Рожден он будет в кровавую луну
и отречется от крови своей
и принесёт в жертву Ему (Чернобогу)
и наречется сыном,
и получит власть над всеми бесами –
земными и подземными, видимыми и невидимыми и будет он властвовать
и править три года и триста шестьдесят четыре дня,
а на триста шестьдесят пятый придет Чернобог
и свергнет Сварога в пучину бездны и наступит тьма.
И тогда мертвые станут живыми, а живые мертвыми
и кровь будет литься рекой.
– О Даждьбог! – Воскликнула Мира. – это же обломок латырь–камня, на котором наречницы писали свои пророчества. 
– Подожди! – сказала Ванда, вглядываясь в мелкие корявые буквы, выцарапанные чьей–то дрожащей рукой, и прочла: – Одолеть злое можно только любовью искренней, ибо противна она всякому отродью нечистому. И поможет в этом одолень–трава, препятствует ее корень бесовскому духу. Особливо боится одолень–травы нечисть болотная. Еже надобно отыскать одолень–траву надлежит в Навий день прийти к водоему и позвать по имени утопленницу… Не понимаю. – Сказала Ванда. – причем тут одолень–трава и болотные бесы?
Мира покачала головой.
– Окуривание избы одолень-травой верно защищает от болотной нечисти, – она кивнула на камень, подтверждая написанное. –Одного в толк не возьму – как поможет это в борьбе с двоедушником.
Ванда мельком взглянула на Илицу. Не мигая она глядела на камень, обхватив руками себя за плечи.
– Помогите мне! – Сказала Ванда, наваливаясь на камень, и когда  девушки последовали ее примеру, он поддался, открывая узкий проход. С катакомб на них пахнуло гарью и смрадом.
– Ванда, не надо! – Вскричала Мира. – Должен быть другой способ…
– Другого способа нет. – Остудила ее Илица. – Разве ты не понимаешь, что рано или поздно Колдун найдет способ добыть свитки?
– Да, – ответила Ванда. – Медведь тоже так считает, – сказала она. – Я должна идти.
Когда проход за Вандой закрылся, Илица спрятала лицо в ладонях и плечи ее задрожали.
Сердце Миры сжалось.
– Иля, ну что же, милая, – сказала она полушепотом. – Разве не ты сама только что говорила, что у Ванды нет иного выхода? Она обязательно остановит колдуна. Все будет... – Она запнулась. Ладони Илицы просто на глазах превращались в перепончатые зеленые лапы.
Крик Миры взвился раненой птицей. В уши, в рот, в нос словно полилась болотная вода. Воздух превратился в глинистый ил. Стало нечем дышать.
Лицо Илицы плыло перед глазами, оплавлялось, как свечной воск и под человеческим обликом проступала уродливая личина болотной твари.
Жабьи лапы сомкнулись на лебединой шейке и в глазах у Миры потемнело. Напрасно она пыталась вырваться – нечистая превосходила в силе. Травница барахталась в ее руках, словно пойманная в паутину бабочка. Но чем отчаяннее она пыталась высвободится, тем быстрее слабела.
***
Как только Ванда вошла в проход воздух закончился. Здесь, под каменным сводом, их догадки показались не таким уж верными. Что, если они ошиблась и Ванда навсегда останется здесь, по собственной воле похороненная заживо в катакомбах княжеской усыпальницы?
Головой стражница едва касалась низкого потолка, но Ванде казалось, словно еще миг и он обрушится, раздавит грудь, сломает грудную клетку. Одежда, что была на ней, промокла от пота и липла к телу, а голова шла кругом. Воздух загустел и стал ядовитым. Она шла, превозмогая чувство страха и паники и не видела выхода из катакомб, но все закончилось внезапно.
Ванда поняла это по какой-то невесомой лёгкости. Необходимости дышать больше не было. Ее душа летела к свету, все выше и выше. Выше и выше... Туда, где заканчивались звезды и не было ничего, кроме блаженства и небытия. Туда, где кончался осязаемый мир , где перекинулся Калинов мост, а под ним кипела речка Смородина и на волнах качалась хлипкая плоскодонка.
***
Лодка несла Ванду вперёд по бескрайней бурлящей Смородине, оставляя позади Явь. Вонючая копоть въедалась в глаза, яростные волны бились в деревянные бока, и Ванда задыхалась от смрада гниющих трупов, брызги обжигали её нежную кожу, казалось что жаркая бездна поглотит её. Только когда надежда на спасение стала мельче мачинки, плоскодонку прибило на отмель. Берег покрывал густой травяной ковёр, и воздух был опьяняюще чистым и влажным. Ванда вдохнула полной грудью, и в груди засаднило, словно его целебная сила изгоняла из лёгких остатки серного смога. Навстречу ей шли люди, в белых рубахах, озаренные каким-то внутренним светом, отчего их лица лучились теплотой, и Ванда бросилась к ним, но никто не обратил на неё внимания, будто она была привидением.
Другой берег реки был усеян человеческими скелетами, и слышались оттуда стоны и вой. Там сновали неясные тени, и волны пожирали их, неосторожно приблизившихся к краю.
Кто-то коснулся плеча Ванды, и она обернулась.
- Илья! – воскликнула она, чувствуя, как сердце сковывает стальной обруч.
Печальная улыбка коснулась уст Ильи. Сжав руку Ванды в своей бледной невесомой ладони он запретил вглядываться в Тёмную Навь и увлек за собой.
***
С кокоткою Златославой он познакомился весною. Слава о ней ходила дурная, но боярин Драгомилович быстро затыкал рты брехливым да наговаривающим. Никогда Илье не забыть, как спускалась она летящей походкой и золотая коса спадала почти до колен. С тех пор Илья ходил сам не свой. Воспоминания о Ванде отзывались тупой болью. Он знал ее, был гостем в каждом потайном уголке ее души, но Златослава прельщала его, как роза прельщает шершня. 
Поздними вечерами, когда удавалось ему сорвать поцелуй с алых губ красавицы,он шел обратно в лагерь и до утра не смыкал глаз, терзаемый муками совести. Ему хотелось быть откровенным с Вандой, но он не находил в себе смелости и презирал себя. В дни, когда он не виделся с Златославою, его сознание прояснялось и он чувствовал, что нужно перестать видеться с нею, но озарение длилось недолго. Наверное поэтому, он, погруженный в собственные думы, вовсе не внимал словам Кия о странных исчезновениях стражников. Зримое блюдце на столе завертелось. 
Увидев Ванду, Илья почувствовал, как внутри у нее что–то оборвалось... Он слушал ее, но слышать было невозможно – словно тысячи колоколов звенели в ушах, так, что не разобрать слов. И все же он смог преодолеть себя, отвлечья от громового звона, выбросил Златославу из мыслей и обещал приехать. От мысли, что скоро увидит Ванду стало легко и весело. 
Однако, чем больше времени проходило с мгновения разговора тем больше туманились мысли, и когда ночью вновь  пришла Златослава он снова пошел у нее на поводу, покорный словно теленок.  он шел и шел, все глубже в Лес. Лес зловеще смыкался вокруг , тянул к нему руки–ветки.
Удар пришелся Илье между лопаток. Он споткнулся, упал, и тут же его тело оплели железные ужи, на голову надели мешок, и словно тюк с соломой погрузили в воз. Его куда–то везли... Долго ли коротко ли, но когда прибыли Илья ощутил, как желудок сводит от голода. Не снимая мешка, его проволокли по земле, и привязали то ли к дереву, то ли к столбу.
Так провел он довольно много времени, изнемогая от голода и жажды. Изредка он слышал топот где–то над головой да стоны где–то за стенкою, из чего сделал вывод, что он здесь не один и находятся узники, скорее всего, в погребе или подземелье... В дни, которые Илья проводил в заключении разум прояснился, и уже стало понятно, что Златославою он был околдован, а Ванда... Его милая, бедная Ванда, не дождавшись, выйдет замуж за сосватоного ей парубка. Только об одном мечтал Илья – увидеть снова ее ясные серые очи, взять нежную длань в свои мозолистые ладони и со слезами молить о прощении... Эти мысли помогали ему выстоять в лишениях, ибо страдания душевные были в стократ тяжолее, чем Страдания физические, и физические оттого не ощущались столь каторжно.
Однако, сколь он не был закалён вскоре руки его, закованные ужами, затекли, и тело обмякло.
– Ага... Готовенький. – Отцепляйте, хлопцы! – Послышался громкий голос где–то у самого уха.
Илья вздрогнул. Солнечный свет, ударивший в глаза, на мгновение ослепил его, но попривыкнув, он узнал человека, стянувшего с него мешок. Это был Глызя.
Мерзко ухмыльнувшись, он велел двум парубкам тащить обессиленного Илью за ним, и те поволокли его, морща носы от запаха пота и испражнений.
– Вот мы и поквитались, – сказал Глызя, опуская на его спину шипованый кнут и илья вскрикнув, упал в грязь, и как червь отползл в сторону в надежде избежать следующего удара.
– Что тебе нужно? – просипел Илья.
– Мне – золото. Много золота.
– У меня нет золота.
– У тебя нет. А у Хозяина есть. Он щедро наградит меня, когда его замысл удастся!
– Какой замысл? – следующий удар разорвал кожу, вывернув наружу истекающее кровью мясо.
– Хозяин создаёт рать вурдалаков.
– Замордованных...
"Вот куда исчезали стражники..."
– Убей меня, Глызя! Сварогом тебя молю!
Глызя отбросил кнут в сторону, подлетел к Илье и схватив его за волосы окунул лицом в грязь.
– Ты, мразь, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – И подохнешь, как мразь!
Глызя сказал правду. Испустить дух Илье довелось в глубокой выгребной яме, куда помимо него были свалены еще с десяток ранее крепких, а теперь едва дышащих парней. И последним образом в его гаснущем сознании, словно падающая звезда, мелькнул и погас лик той, которую он любил.
И вот теперь она снова  рядом, будто призрак, будто видение. Илья шел с нею рядом и чувствовал, как ее близость излечивает его несчастную душу.
Шли они долго, но Ванда не чувствовала усталости и не переставала удивляться увиденному. Когда Калинов Мост остался позади, встретилась им по пути изба, сложенная из человечесикх костей. на крыльце сидела безобразная баба с крючковатым носом и деревянной ногой; она что-то растирала в ступе. Завидев Ванду, баба поманила её пальцем, но Илья не позволил Ванде приблизиться, хоть и неведомая сила манила её. 
Так, минуя Темную Навь, дошли они до круглого камня, забурлила Смородина и выплеснулась с берегов своих, подивилась Ванда, что не страшна ей бушующая смородина, лижущая её щиколотки, аки покорный пёс. На горизонте пылало огненное солнце Ярило. В лучах его Илья стал растворяться, превращаясь в серебристую дымку, взвивающуюся в небо тонкой прозрачной нитью.
– Постой же! – вскрикнула Ванда, но лишь плеск огненных волн отозвался ей. Огненные волны вспенились, расступаясь и увидела она на середине реки золотой сундук. Будто во сне Ванда двинулась вперед, лязгнула золотыми скобами и нашла в сундуке балийские свитки. Прижала их к сердцу, словно великую ценность, и пошла по берегу Смородины, чтобы вернуться в Явь и закончить начатое. 
Когда дошла до моста Калинового – увидела бесов Навских — уродливых и отвратительных с зеленой пупырчатой, будто жабья, кожей. Преградили они ей путь да пытались свитки вырацапать, вырвать когтистыми лапами. Бросилась к Ванде Чернавка с козлиными ногами, вцепилась крючковатыми пальцами в волосы, и на шею запрыгнула. Знай, гонит Ванду прутом – хочет вместе с нею Навь покинуть. 
Как ни изворачивалась Ванда не удается Чернавку скинуть, а рук от свитков не отнять – намертво прижала их к груди, и бесы обступают, кривят рогатые морды; один из них протянул лапищу, вцепился в сорочку, аж ткань затрещала, Ванда метнулась в сторону, лягнула его ногой и, поднимая огненные брызги, вбежала в реку Смородину, огненная лава окатила горячими волнами.
Заверещала балийка, вспыхнула жесткая шерсть на козлиных ногах, тут–то Ванда Чернавку в реку и опрокинула. 
И в тот же миг захлопали огромные крылья и в небесной дали показалась жар-птица дивного оперения. Вся она словно переливалась и искрилась всеми цветами радуги, и пение её раздавалось вокруг, как прекрасная музыка.
Это была птица Гамаюн. Расскинула она крылья, и Ванда забралась к ней на спину, обхватила рукой за шею. Вознеслась птица ввысь и понесла Ванду в Явь.
***
Путешествие в Навье Царство могло показаться маревом, но очнувшись на том же месте, где душа вышла из тела, Ванда все так же прижимала к груди свитки. 
– Пора выбираться отсюда, – сказала Ванда самой себе. С обратной стороны камень поддался легко, но шагнув в усыпальницу стражница оказалась в кромешной тьме. В нос ударил запах болотной гнили.
– Что за… – Ванда моргнула, пытаясь сообразить, что произошло, а в следующий миг кто–то сильно ударил ее по голове и мир погас.
***
Болотница выскользнула со склепа и ее уродливая морда осклабилась. Перепончатыми пальцами она сжимала свитки. Святая цвынтарская земля жгла ее бесовские лапы, обутые в меховые сапоги, но она почти свыклась с болью, ежедневно превозмогая ее под личиной студентки Илицы. Терпение будет щедро вознаграждено. Гонтия будет довольна.
***
Очнулась Ванда на тюфаке в  вонючем остроге с обшарпанными стенами.  Руки ее были сплетены неразрубимыми ужами. Напротив, у квадратного решатчатого окна на снопе соломы, сидела скованная заклятием Мира.
– Что произошло? – Вяло спросила стражница, коснувшись подушечками пальцев огромной шишки на затылке.
– Илица. Она болотница. – ответила, стуча зубами от пронизывающего холода, Мира. На бледной шейке темнел синий отпечаток пятерни. – Она напала на меня, едва ты спустилась в проход. Ванда поморщилась, вспомнив, как после удара мир дернулся в сторону и потух. Мысли роились, жужжали, беспокойно перелетали с одного на другое. Ванда мотнула головой и тут же ойкнула от тупой боли, сдавившей голову.  Ванде не хотелось сейчас размышлять, как так случилось, что она – стражница! – доверилась болотной девке и ничего не заподозрила. Да и какое это теперь имело значение – если случилось то, что случилось. Боль отрезвила ее и произошедшее на погосте наконец сложилось в единую картину. – Она же… украла свитки? – простонала Ванда.
Мира ничего не ответила, только кивнула. Несколько минут в комнате звенела леденящая кровь тишина.
– Чертова гадина! – выругалась Ванда. – Пора выбираться отсюда!
– Она бросилась к двери и со всей силы стала колотиться в неё, выбивая плечом.
– Откро-о-ойте-е-е! Немедленно откройте!
Из-за дверей донеслись глухие мужские голоса.
– Слышь, проснулись.
– Чяго им треба, визгопряхам?
– Глызя сказал проситься станут в отхожее место, чтобы не вздумали выпустить. Белявая тем паче стражница.
– Негораздая она стражница, раз отпор болотнице не дала. Ты послушай, как верещат, анчутка их побери. Ну-ка, Ядко, поди-ка заткни им пасти.
Мужики рассмеялись. Послышались шаркающие шаги.
верзила-страж Распахнул двери, окинул девушек раздраженным взором.
– Чего ор–ъ–ете?
–  По нужде надо. – ответила Ванда, соприкаясь с ним взглядом.  На верзилу сил потребуется гораздо больше, чем на мантикору, но она больше не боялась смертной казни за разрушенную печать. Какая разница, когда умирать – сейчас или на плахе? Сила вырвалась неудержимым потоком. – освободи нас. – приказала Ванда, чувствуя, как его воля подчиняется ей. Лицо верзилы вытянулось, губы растянулись в глупую, покорную улыбку. Страж шагнул в комнату и снял ужи – сперва с Миры, потом с Ванды. – А теперь иди. Будут спрашивать, скажи, девки воду баламутят.
Верзила послушно кивнул и  захлопнулл за собою дверь.
Едва он вышел, как Ванда подошла к двери и зашептала что–то в замочную скважину.
– Что…
– Навожу морок. – Пояснила Ванда.
– Ванда… – голос Миры дрогнул. – Что ты задумала?
– Мне нужно вернуться в Грамотницу, – сказала Ванда.
– Надия? Это для нее Илица украла свитки?
Ванда кивнула.
– Как иначе болотница могла поступить в Грамотницу? Илица, Гонтия, Надия, Двоедушник – все они связаны. – Она с тоской взглянула на подругу, – как сбежим, В Новограде не задерживайся – езжай домой.
– Нет, – ответила Мира. – Я тебя  не оставлю.
Ванда открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Она подскочила к Мире, и схватив ее за рукав, с силой дернула, с треском оторвав кусок ткани. Ловкие пальцы мигом скрутили небольшую куклу–мотанку, размером с ладошку.
– Дай руку, – сказала Ванда.
Мира молча повиновалась. Ванда сняла приколотую к подолу булавку и быстрым движением уколола Мире палец.
– Держи, – она протянула Мире куклу и травница сжала ее в ладони. – А теперь повторяй за мной: «Кровь мою возьмите, за меня говорите, меня не выдавайте, никого не впускайте!».
– Кровь мою возьмите, за меня говорите, меня не выдавайте, никого не впускайте! – Произнесла Мира.
Тоже самое Ванда повторила, оторвав рукав от своего платья и тихонько постучала в дверь.
– Кто там? – Отозвалась Мирина куколка.
– Помогут нам выиграть время,– шепнула Ванда. – Королобые Будут слышать , как мы переговариемся и долго не хватятся. А теперь идем, морок  я наводить не мастерица, как бы не проснулись раньше времени.
Девушки выскользнули из камеры, очутившись в длинной темном коридоре–кишке. Стражи спали на лавках, похрапывая, как довольные боровы. Ванда и Мира быстро прошли мимо них, толкнули железную дверь и вышли во двор, обнесенный высокой каменной стеной. Во дворе стояли несколько повозок.
Ванда запрыгнула в крытые сани, Мира следом.
–  Умеешь управлять? – Спросила травница.
– Немного. – Ответила Ванда, выезжая за ворота.