Ванда Здорная и колдовские свитки

16

Среди пятерых дочерей Велилюба Гонтия была самая неказистая. Нос картошкой, глазки маленькие, волосы цвета пожухлой соломы, редкие. Внешнее несовершенство, однако, скрадывали умение себя подать, незаурядный ум и способность к наукам. Велилюб в дочери души не чаял и выхвалялся, что во всем Китеж–граде не найдется девицы разумнее его Гонтии и, пророча ей великую судьбу, подыскивал для нее жениха далеко за пределами деревни.
Когда Гонтии исполнилось тринадцать, она упросила сестер взять ее с собою на празднование Купалы в великий Новоград. Подружки нашептали ей, что, мол, прибудет туда новоиспеченный князь – семнадцатилетний Всеслав, а слыл он красавцем да богатырем таким, что хотелось ей хотя бы глазком на него взглянуть. Надела Гонтия свою лучшую нарядную рубаху (даром, что шилась она к замужеству и была ей длинна), подпоясалась красным поясом, распустила  кудри, почти до колен. Покрутилась у зеркала, батька шутливо пожурил:
– Смотри, как бы князь голову не потерял, а то гляди, стану я тебя княгинею величать.
Гонтия хихикнула, но слова батькины в головушке–то засели.
Ах, как хорош был князь – ростом почти три аршина, под золотой кожей играют мускулы, волосы густые, темные, как обсидиан, собранные на затылке в низкий хвост. Весь вечер Гонтия тщетно пыталась привлечь его внимание, только князь на нее неглядел, на других девчат заглядывался. а с одной как пустился в пляс –  Гонтия едва сдержалась, чтоб не броситься на нее, как кошка и не вцепиться в волосы. Очень уж ей, Гонтии, привыкшей выделяться среди ровесниц, неприятно было стоять наравне со всеми и ждать подойдет ли князь али не заметит. Так скоротался вечер.
Празднование удалось на славу. Костры горели выше крыш, хлопцы разбегались и прыгали, а князь ( от одного взгляда на него Гонтия вспыхивала, как маков цвет) выше всех прыгал и хвастал, что ополуночи пойдет в лес за папороть–цветом.
И тогда Гонтия, желая привлечь внимание князя, не спросив позволения сестриц, побежала к кострищу – хотела прыгнуть да запуталась в полах рубахи и упала лицом в горячие угли. Девушки заголосили, привлекая внимание. Всеслав тут же бросился к Гонтии на помощь, да куда там – нежная кожа вздулась и покрылась пузырями.
Гонтия дрожала. По изуродованному  лицу катились слезы. Подоспевшие к ним травницы оглядели ожоги и с сожалением признали, что узловатые шрамы навечно исказят её гладкую кожу.
– Неужели нельзя что нибудь сделать? – вспылил князь.
– Вообще–то есть один способ, – потупилась самая старшая травница, дородная Галка. – Травник вашего батюшки исскуснейшим мастером слывет. Вы б купили у него мази для девчонки–то, авось поможет.
Князь даже не дослушал. В тот же вечер забрал девушку с собой в палаты и приказал лекарям день и ночь следить за ее состоянием. Лекари были умелые, княжеский травник готовил для нее зелья, и ожоги постепенно зажили, оставив лишь паутинку–сеточку у левого глаза, которая заходила на скулу – был тот шрам чем–то похож на рыболовный крючок, не особо заметен уже, но Гонтия его стыдилась. И когда Всеслав входил к ней в палаты прятала лицо, а сама рдела и не знала куда очи деть от смущения.
Однажды Князь уехал за границу, а оттуда – вот уж чего Гонтия аж никак не ожидала – приехал с молодицею. Одного взгляда на нее Гонтии было достаточно, чтобы понять – молодуха–то непорожняя, пройдет сколько–то денечков и родит она князю наследника.
Так ей горько стало, что бросилась она к Тясьмичу и хотела утопиться да духу не хватило. Села Гонтия на камень и заплакала горько – горько. Аж тут, глядь, выбрался из речного омута анчутка. Сам мелкий – не больше тряпичной куклы, глаза–бусины бегают, а хвостом туда–сюда туда–сюда болтает.
Зовет ее. Голосочек тоненький, заискивающий.
Сперва Гонтия хотела откреститься, а потом думает – чего это вдруг проганять его стану, черт чертом, а вдруг посоветует что. Рассказала она о своей беде, а ему только того и надобно было.
– Ээээ, – заискивает анчутка. – Знаю я как тебе помочь, девица. Ты мне душеньку пообещай, я и расскажу.
Испугалась Гонтия, а обида гложет. Дай, думает, послушаю, что скажет.
– Обещаю, – говорит.
– Пойди утром к князю, скажи, так мол и так – идти тебе некуда, родители совсем старые, сестры замуж повыскакивали, проси у него работы. Станет он тебе в сенные предлагать идти, да ты не соглашайся. Освободилось у него место барской барыни. А когда возьмёт он тебя в ключницы времени зря не теряй, иди в книжницу. Там найдешь сундук, Отыщи балийские свитки и изведешь соперницу со свету вместе с приплодом.
Поблагодарила Гонтия черта, и пошла к князю. А черт забрался на камень и сидит себе ухмыляется. Обыскала Гонтия каждый уголочек в хранилище, но свитков не нашла, вместо них отыскала  старые летописи и узнала, что свитки украла Верея Юродивая, чтобы скрыть от рожденного Божедарой двоедушника. Рассердилась Гонтия на анчутку, что обманом у нее душу выманил. 
Побежала обратно к Тясьмичу. Смотрит, а черт как ни в чем ни бывало на камне сидит.
– Нет там, – говорит Гонтия, – никаких свитков! Отдавай душу назад. 
– Ну–ну, будет, будет. Я хоть и черт, а слово свое держу, – отвечал ей анчутка, пряча бесстыжие свои глазенки. – Возьми меня с собою, помогу тебе княжну со свету сжить. 
– Не княжна она никакая, приблуда мирская. – Выругалась Гонтия. – Коли не брешешь – полезай в карман. 
Два раза черта не просят. Только она это сказала, как он тут же еще меньше стал, с воробья прямо и шмыг – затаился в кармане. Так черт в княжеские хоромы попал. Много времени не прошло – стала княжна Елена на здоровье жаловаться. А когда день родов настал, анчутка вылез на печь и говорит Гонтии:
– Ну что, обещание я свое сдержал – не доживет княжна до следующего дня. Этой ночью душу отдаст. Неси меня обратно к Тясьмичу. 
– Как же так, – всполошилась Гонтия, – а приплод ее мне зачем? Забрал Елену, забирай и пасынка да чтоб духу его здесь не было. 
Анчутке только того и надобно. 
– Эээ, – говорит, – об том мы не договаривались. А окажешь мне услугу будет по твоему. И Всеслав с тобой останется. Свитки балийские надо бы отыскать, а когда отыщешь – разрушить защиту, чтобы все бесы освободились. Только тебе то не под силу. За границею живет юноша, тавром Чернобога отмеченный, нашему князю он брат по матушке, да ведать о том не ведает. Как княжна упокоится, он в Китеж явится. Ты его подстереги, соврати речами хитрыми. Он в Елену–покойницу влюблен был. Ты ему обещай ее из Нави вернуть, он на твои условия и согласится. Дальше уже мое дело, – черт хмыкнул, стягивая с пальца золотое кольцо. – Пусть носит его не снимая, – сказал анчутка, вложив в руку Гонтии массивный перстень с красным рубином. – А ты смотри внимательно – только душа его будет готова, камень потемнеет. Тогда он возглавит бесов, а меня по правую руку поставит. 
– А если не потемнеет?
Анчутка оскалился, зло сверкнул глазами–бусинками.
– Не твоего ума дело. Есть обряд могучий. Если под силу вам будет его провести, станет он правителем всей земли, вторым после Чернобога. за службу твою получишь ты Всеслава, князь о Елене и думать забудет! А пока суть да дело ты ему, князю, в питье водопьянову настойку лей. Будет ласковый да послушный, аки теля. А меня отнеси обратно к Тясьмичу. Тяжко мне на освященной земле.
– Да как же так? Мне без тебя теперь никак нельзя. – Воспротивилась Гонтия.
Анчутка прищурил хитрые очи.
– Есть у Тясьмича топь черная. Спрошу я анцибола о помощнице тебе, пусть пришлет болотную дочку. А ты не бойся, мы тебя теперь не оставим... За общее дело радеем. Нычне же ночью Елена преставится. 
Отнесла Гонтия черта к омуту, а сама все, как он надоумил сделала.
***
В доме Велеса было тесновато, но уютно. Мира с Вандой заняли одну из двух предложенных спален, кое как искупались в железном чане и теперь сидели на кухне, наполняя желудки всякой снедью.
– Нужно достать корень одолень–травы. – Сказала Ванда. – В пророчестве латырь–камня было сказано, чтобы отыскать ее…
– Надлежит в Навий день прийти к водоему и позвать по имени утопленницу, – закончила Мира.
– У меня нет времени собирать травки, – резко бросил Велес и тут же пожалел о своей несдержанности. Мира бросила в него испепеляющий взгляд.
Остаток вечера провели молча. Мира обиженно сопела, пряча глаза за книжкой. Велес сидел у печи, подбрасывая дрова, не смея поднять на нее глаз. Наблюдая за ними, Ванда подумала, что этих двоих может связывать что–то о чем Мира ей никогда не рассказывала.
Любовь?
Мысль тут же перенеслась к строчкам пророчества:
...Рожден он будет в кровавую луну
и отречется от крови своей
и принесёт в жертву Ему (Чернобогу)
и наречется сыном
и получит власть над всеми бесами –
земными и подземными, видимыми и невидимыми и будет он властвовать
и править три года и триста шестьдесят четыре дня,
а на триста пятый придет Чернобог
и свергнет Сварога в пучину бездны и наступит тьма.
Одолеть злое можно только любовью искренней, ибо противна она всякому отродью нечистому. И поможет в этом одолень–трава, препятствует ее корень бесовскому духу.
Но как ни размышляла она разгадать эту тайну ей не удавалось.
Быть может, только тот, кто способен любить может победить Двоедушника? Разве не об этом говорил Медведь? Об истинной силе – любви, смелости, самопожертвовании?
Ночью Ванда не могла сомкнуть глаз – все думала, не ошиблась ли она в своих догадках. Тихо тикали настенные часы, свистал за стенами ветер, полная луна стыдливо выглядывала из–за туч, заливая комнату бледным светом.
– Чему быть того не миновать, – тихо сказала Ванда, взбивая подушку.
***
Он вновь вынужден был вернуться. Проклятая ведьма приложила свои чары ко всему, к чему смогла дотянуться и даже Гонтии было не под силу разрушить их. В Китеже Олех обретал невероятную силу, возможно, причиной тому был перстень.
Перстень Гонтии он носил на указательном пальце левой руки.
С тех пор его жизнь изменилась. Перстень словно оберегал Олеха от скверны, обращения перестали быть болезненными, он мог обращаться по собственному желанию, но также перстень обладал способностью притуплять воспоминания. В такие моменты камень заволакивало темной дымкой, и он, Олех, чувствовал, как в него проникает злоба и ненависть, но в то же время ведьмино заклятие тянуло его назад, за пределы колдовского мира, где чары перстня притуплялись и он снова был уязвим. Скверна кипятком бежала по венам. Скверна мучила его, как живодер, вгоняя сотни тысяч иголок изнутри в кожу – так прорастала жесткая шерсть, изнутри наружу, пряча все человеческое в шкуре зверя. Скверна сжигала его дотла и он ЖЕЛАЛ ТОЛЬКО ОДНОГО –  … убить, убить…убить Велеса.
Нет, он не должен торопиться.
Только не в этот раз... Не сейчас, когда он так близок с свершению мести, не теперь, когда он с помощью Гонтии вернет себе Елену! 
Для этого ему нужен мальчишка... Тот, в чьих венах течет ее кровь. Тот, кому она отдала жизнь. 
Теперь каждый получит свое и Олех вернет себе все, что у него отобрали. Осталось подождать совсем немного, вскоре все свершится...
Однако он чувствовал, что должен выплеснуть злость, иначе его самообладания не хватит, чтобы сдерживать скверну.
***
9
В час рассвета неподалеку от дома раздался волчий вой. Ванда взглянула в бледное лицо Миры. Голова ее была откинута набок, рот слегка приоткрыт. Несомненно, сон ее был крепким и сладким, а потому Ванда не стала ее будить, и тихо прошлепала босыми ногами по дощатому полу, приотворила дверь. Стараясь не скрипнуть несмазанными петлями, вышла в холодные, неотапливаемые сени, где прямо босиком влезла в валенки, надела тулуп и выбежала на улицу.
У леса, в двухсот аршинах от нее, задрав голову, выло существо лишь отдаленно напоминающее волка. Оно стояло на задних лапах, шерсть была вздыблена, а зубы сверкали в тусклом свете, словно новые ножи.
Все потеряло значение, кроме мести. Боль копилась в сердце целый год и теперь высвободилась, превратившись в вихрь, готовый уничтожать все на своем пути. Она бросилась за волколаком с нечеловеческой прытью, готовая драться не на жизнь, а на смерть.
Уши закладывало, сердце выпрыгивало с груди, ветки хлестали по лицу, но Ванда бежала, не выбирая короткий путь, не оборачиваясь, не ведая, что кто–то бежит за ней по пятам, скрипя снегом и громко дыша.
Цепкие пальцы схватили ее за запястье. Ванда вырвалась, и отпрыгнув назад, послала в преследователя руну силы.
Велес отразил ее.
– Неужели ты не понимаешь, как это опасно! – Накинулся он на Ванду. – Ты должна была разбудить меня! – Его лицо раскраснелось от бега и гнева и он готов был отчитать ее, как несмышленую девчонку, но не успел.
Отчаянный крик раздался над лесом. Деревья взорвались испуганным вороньем. 
Переглянувшись, ни говоря ни слова, они устремились на звук, не разбирая дороги, цепляясь одеждой за кустарники, перепрыгивая узловатые корни деревьев, вылезшие на поверхность, будто клубящиеся змеи.
Поляну скрывали от лучей восходящего солнца высокие пушистые ели, а на алой перине снега (тут Ванда не выдержала и отвернулась) лежала девушка. Точнее, то, что от нее осталось. Ее голова была словно отпилена от тела, а шея изувечена рваными глубокими ранами. Рядом, раскинув руки, лежала еще одна женщина, Велес бросился к ней, ощупал запястье.
– Жива!  – Сказал он Ванде. – Оставайся здесь. Я прочешу лес. Оборотень прячется где–то неподалеку! Он не мог далеко уйти!
– Нет! – Шепотом Возразила Ванда. Взгляд непроизвольно скользнул по мертвому лицу убитой. Рот округлился буквой «О», навсегда застыв в предсмертном крике. –Мы должны обратиться за помощью. 
– Но...
– Велес, лес раскинулся на сотни верст, все равно, что искать иглу в стоге сена… 
Велес вздохнул и сделал то, что и должен был сделать. Подхватил женщину на руки и они вместе с Вандой пошли в деревню.
Когда за деревьями показались крыши домов, Ванда побежала вперед и стала колотить в окна и двери, созывая народ.
Бабы подняли вой. Мужики, похватав вилы и топоры, ринулись в лес.
– Я пойду с ними, – сказал Велес. – Возможно, нападу на след.
В этот раз Ванда не возражала. Краем глаза она заприметила в толпе голосящих баб высокого дерганого парня. Лицо у него шло красными пятнами, на лбу выступила испарина. Едва взглянув на него, Ванда нутром почувствовала – он что–то знает.
Парень поймал ее взгляд, подернул плечами, поежившись, развернулся и пошел прочь.
Ванда догнала его у автомобиля. Юноша пикнул брелоком и влез на водительское сидение.
Руки у него дрожали и он не мог попасть ключом в замок зажигания. 
Это опять случилось ... Снова нападение. Все происходит, словно в кошмарном сне... 
– Постой! 
Юноша обернулся. Незнакомая девушка выскочила на дорогу, преграждая выезд.
– Что здесь произошло? Ты что–то видел, не так ли? Скажи, не бойся. – она скользнула взглядом по его серому лицу. – 
Парень,( на вид ему ли было немногим больше лет, чем стражнице) держался холодно и отстраненно:
– Н–не видишь что ли – зверь напал. – Ответил он, заикаясь. Пальцами он вцепился в руль так, что костяшки побелели.
Ванда прищурилась. Чутье не обманывало ее. Он что–то знал, в этом не было сомнений.
– Как тебя зовут? – Спросила она, заводя разговор издалека, чтобы не спугнуть.
– Ваня, – ответил он, чертыхнувшись, когда ключ зажигания выпал с дрожащих рук.
– Ты был знаком с этой девушкой ? 
Он покачал головой, как–то неуверенно, словно взвешивал свой ответ. 
– Кто мог на нее напасть?
Иван заерзал.
– Сказано ж б–было з–з–зверь...
– Волк?
Иван покачал головой, промокнул ладонью лоб, растер виски и потянулся за ключом. 
– М–мне п–пора. – ему наконец удалось вставить ключ и он завел машину. – П–пораспрашивай кого нибудь другого. 
Иван ударил по газам. Его била дрожь. Он не должен был садиться за руль, но ситуация патовая. Этой ночью это снова случится. Обращение.
***
После того, как караульные, именуемые здесь полицейскими, уехали, даже видавшие жизнь мужики не смогли сдержать слез.
– Видал, Федя, следы на снегу, а? – сказал седовласый Потап. – Лапища–то волчья, а размером с человечью ладонь...
– Хотел бы я знать сможет ли кто встретиться с этой тварью и уйти живым... – Произнес высокий усатый Федор, разглядывая след волчьей лапы, отпечатавшийся в грязном месиве снега и крови. 
– То ли дело – сходи к Петруше. Он знает, старый пройдоха... знает какая тварь обитает в этих лесах. Да из него клещами слова не вытащить! – Потап развел руками.
– Кто такой Петруша? – Вмешался в разговор Велес. 
– Скупщик местный. – ответил дотеперь молчавший Афоня. – Я тебе так скажу – если нужны деньги – лучше Ивану бензин залей – да поезжай в город, Петруша три шкуры дерет. Продает дорого, а покупает–то за бесценок. А если надеешься, что от него узнать – зря. Петруша от зверя еле отбился, теперь не треплется.
***
Найти Петрушу трудов не составило. 
На крыльце, покачиваясь в плетенном кресле, сидел обрюзгший, с пропитым лицом человек. Культяшки ног были спрятаны под шерстяным пледом, а рука то и дело тянула в рот мятую папиросу. Затягиваясь, он как–то странно морщился, отчего его верхняя губа задиралась, обнажая крупные жёлтые зубы. Волосы его давно отрасли, и не видели расчески, из–за чего сбились в колтун, ногти на руках неровно обкусаны, на мизинцах же были длинными с кромкой грязи. На левом запястье болтался увесистый золотой браслет,на правом тяжёлые часы.
Велес потянул за верёвку, крючок звякнул и калитка Распахнулась. Пропойца устремил взгляд на непрошеных гостей.
– Что надо? – прикрикнул он. – Идите прочь. Выход–но–ой!
– Мы не отнимем много времени. – сказал Велес.
– пошли вон! – заорал Петруша.
– Извините, – сказала Мира. – нам очень нужно поговорить с вами.
Петруша сощурился. Скользнул плотоядным взглядом по щиколоткам.
– Входи, пичуга. – сказал он. – Эти двое пускай обождут за воротами.
Мира обернулась к Велесу с выражением лица «делайте как он велит» и вошла во двор.
Ванда с Велесом топтались за частоколом облезших досок, гордо именуемых Петрушей «воротами».
От его взгляда Мира озябла, и застегнула пуговицы шубы до самой шеи. Он ухмыльнулся.
– У тебя есть минута, но я готов сделать исключение...
– Вы знаете что–нибудь об оборотне? – выпалила Мира.
Петруша изменился в лице. Блудливый огонёк потух, во взгляде отразилась враждебность и настороженность.
– Прошу вас, – взмолилась Мира.
– Да. Знаю. – ответил он, поразмыслив. – И могу рассказать. Я никому не говорил, но тебе, пичужка, скажу. Что ты предложить мне за откровенность? – захохотал он.
– Разрешите моим друзьям войти.
Петруша махнул рукой.
– Сколько вы хотите? – спросила Мира.
– Деньги меня не интересуют. – он перевёл взгляд с её прелестного личика и хохотнул, обдав зловонием гнилых зубов. – Я коллекционер... что это у тебя? – спросил он ткнув пальцем в Велеса. Кожух на его груди был распахнут, а на груди блестел медальон.
Велес снял с шеи медальон и протянул Петруше. Петруша поднёс медальон к глазам и прошептал:
– Шпинель! (*редкий драгоценный камень). –  Он покрутил медальон в пальцах, и со щелчком открыл. На одной его створке была изображена прекрасная девушка, на другой блестело небольшое зеркальце. – Ага, еще и секретом… – Он попытался открыть, но как ни пытался поддеть хитроумный замок обломанным ногтем, ничего не получалось. Тогда он подбросил медальон на ладони, взвешивая. Вот цена за мой рассказ. – обратился он к Велесу.
– Что угодно, – ответил Велес, ловким движением выхватив цепочку из толстых пальцев. – Медальон нет. 
Петруша уставился на него расфокусированным взглядом.
– На нет и суда нет.
***
Петруша глядел им вслед. Воспоминания жалили, словно осы. По спине ручьем стекал пот.
– Ступайте, ступайте, – пробормотал он. – Все одно правду бы не сказад. Оно мне надо?
Он потянулся и подкурил новую самокрутку, наполнил легкие вонючим дымом и позволил себе вновь припомнить день, когда он повстречался с чудовищем.
Петруша с мальства любил охоту – благо, местность была изобильная. Зверья в густых лесах, окружающих крохотную деревушку водилось не считано. Мужики–охотники уходили в лес на недели, оттого и соорудили зимовье – деревянную избушку со скромными, но весьма сносными условиями для уставших звероловов.
Петруша ввиду скверного характера с ними не ходил. Не по нутру опытным охотникам были его замечания, а Петруша всякий раз подчеркивал свое превосходство. И если какой мужик в тот либо другой раз возвращался в село без добычи – с Петрушей такого отродясь не бывало.
В ту зимнюю ночь Петруша долго бродил по лесу, злой и голодный. Впервые добыча не шла сама в руки. Лес будто вымер. Не желая возвращаться в деревню с пустыми руками Петруша решил остановиться в зимнем домике.
В небе над ним висела  раздутая, напившаяся крови, луна. Под ногами хрустел снег. А в домике… В домике светились окна. Сперва Петруша не поверил собственным глазам – он хорошо знал,  что деревенские в лес не собирались, считая кровавую луну дурной приметой. Хотел было повернуть назад, но ноги подкосились от усталости и сами понесли его к хижине.
Петруша подошел к окошку и заглянул. Увиденное поразило его. На полу хижины корчился  в муках юноша. Тело его видоизменялось. Зубы удлиннялись, кожа покрывалась густой шерстью… а дверь, которая раньше всегда была заперта и забита снаружи досками была распахнута настежь в мир, который Петруша, если бы не видел собственными глазами, посчитал сказкой. По улицам незнакомого мира неслись незапряженные сани, блестели в свете луны купола церквей… Медленно, словно во сне, оборотень захлопнул дверь и, обратив взор к окошку, увидел Петрушу.
Как удалось удалось убежать невредимым, Петруша и сам не знал.  Ни одной живой душе он никогда не говорил об увиденном в хижине. Не говорил и о том, что отбиваясь, отрубил оборотню палец, а как вернулся домой, увидал соседского хлопца Олеха с перевязанной рукой.
***
Тем временем в Китеже вовсю шла подготовка к Кащеевому Дню, следующему сразу после Навьего Дня. Ничего не подозревающие китежане пекли калачи для задабривания духов, разжигали жертвенные костры. А в Новограде беглые стражники готовились к жестоким боям, не на жизнь, а на смерть.
– Что говорят каменные волхвы? – Спросил Кий. Он почти оправился от страшной раны, нанесённой ему стражником.
– Говорят – время пришло. – Ответил Медведь. – В эту ночь он обретет могущество и в то же время будет уязвим. Мы не должны мешать ему, в том – провидение великого старца. – Он сплюнул себе под ноги. – Знал бы ты, как я ненавижу себя за малодушие!
– Полно, Медведь. – Сказал Кий. – Им ведомо то, что нам пока тайное. Волхвы всегда были на стороне Сварога.
– Сварога, а не людей. – Горько прозвучал ответ Медведя.
Световита взглянула на клочок пасмурного зимнего неба, виднеющегося в проеме окна.
– Я чувствую, – сказала она. – Сила пробудилась. Судьбы будут свершены. Вскоре задуманное богами свершится! 
***
В Навьий день им надлежало отыскать одолень–траву, а еще прежде  призвать утопленницу.  Еще до рассвета отправились они к деревенской речке, что протекала веной по густому лесу. Лес  раскинулся на многие версты вокруг и в поселке поговаривали полон он всякой нечисти.
Ярко светили ночные звезды, щерилась с высоты недобрая луна. Входя в лес, Ванда оставила на придорожном пне угощение – орехи, сладости, банку меда.
– Эй, Леший–батюшка, лешачата–ребятушки, не побрезгуйте угощением. По лесу нас не водите, головы не кружите, а помогите, в делах подсобите! – Крикнула она в чащу.
Лес в ответ заскрипел. Из дупла кряжистого дуба осторожно вылезла белка и побежала к пню.
– Пойдем, – шепнула Ванда, – теперь можно.
Лесная тропинка уводила все дальше и вскоре стихли звуки, только поскрипывал рыхлый снег.
Следовавшая за Вандой Мира вдруг остановилась и прислушалась. Слуха коснулся тихое звяканье.
– Тсс, – травница приложила палец к губам. – Что там? 
– Не до этого, – ответила Ванда, натягивая рукава тулупа на обледеневшие пальцы.
Велес замер, с глубины ночного леса донесся стон.
– Поглядеть надобно, авось плохо кому.
– Мы мигом, – сказала Мира, – одним глазком лишь...
Ванда хотела было возразить, но только махнула рукой.
Идите, мол.
В тишине зимнего леса то тут то там ей виделись чудовища, оказавшиеся при приближении причудливым деревом или сугробом. Полная луна освещала лес мягким и зыбким светом, а за деревьями виднелось лесное озеро, подернутое у берегов коркой льда.
Ванда подошла ближе. Воткнула в снег красную восковую свечу, расстелила вышитое полотенце, положила краюху белого хлеба. Зажгла свечу, посыпала мякиш солью. 
– Пришла – не боюсь, уйду – не оглянусь. Покойникам – саван, а мне – помощница Златослава. – Приговаривала она, пока озеро не забурлило, вскипело, растапливая льдины, по воде побежала рябь... 
Из глади озера появлялась утопленница. Склизкая, обросшая тиной мертвячка уже не походила славившуюся красотой боярыню Златославу.
Медленно, с тихим плеском, вылезла она на берег и уставилась выеденными рыбами глазами на девушек.
Ванда гребень расписной ей в руки ткнула. Златослава взяла его, улыбнулась, в разбухшем мозгу всплыли воспоминания. Дрожащими руками коснулась зеленых паклей, провела гребешком.
– Златослава! – Окликнула ее Ванда.
Ответ прозвучал едва слышно, как капель за окном.
– Зачем вы здесь? Чего хотите? Начто кликали из Навьего царства?
– Помоги, Златославушка. Ищем мы одолень–траву. Не могла бы ты принести ее?
– Отчего ж не принести? – отвечала утопленница, протягивая руки к лицу Ванды и ощупывая глаза, нос, губы. – Только и ты, ведьма, услугу мне окажи. Холодно там, на дне, страшно... Как сойдут снега, выловите со дна моё тело и тризну свершите.
– Обещаю, – сказала Ванда и утопленница вновь скрылась в бурлящем озере.