Варьете "Золотая лилия". Последний шанс для тихони

Глава 3

На меня уставились глаза. В углу завыла щуплая женщина, пряча лицо в запутанных волосах. Я оглядела палату. Маленькое окно в противоположной стене было так высоко, что виднелся только кусочек неба в лучах закатного солнца. Узкие койки, на которых сидели и лежали женщины, располагались рядами, занимая всю палату, освещённую тремя голыми лампочками на высоком потолке. Возле входа за стеной обнаружился туалет, но у него даже двери нет было!

— Черви, черви, черви, — проговорила старуха, ковыряя пальцами пол.

— Бесы меня плетьми бьют, — простонала несчастная в углу.

— Да заткнись ты! — Рослая девица пнула её со всей силы. Та завыла сильнее.

— Хворая? — обратилась ко мне одна из пациенток, худая невзрачная женщина. — Сумасшедшая?

— Нет.

— Как и все мы! — Женщина залилась истерическим хохотом. Отсмеявшись, представилась: — Ларо. А ты кто?

— Ивонн.

— Нет, врёшь. Это я Ивонн. Я, я, я!

Она принялась прыгать вокруг меня, дразнясь и обезьянничая.

Я отступила, вжалась в холодную стену. Справа в ряду одна из коек пустовала, и я направилась к ней. Но та, Ларо, пошла следом:

— Я Ивонн, я! А ты лягушка.

— Мать, мать, мать. Богу душу отдать, — причитала лохматая в углу.

Страх и безысходность так больно давили сердце, что я сама готова была выть, но не разрешала себе эту слабость.

— Ты психуша, ты психуша, тихуша-психуша!

Занудливое забиячничество Ларо раздражало донельзя, но я упрямо игнорировала её. Украдкой разглядывала остальных пациенток. Выяснилось, палата рассчитана на десятерых. Большинство неподвижно лежали на койках, уставившись в потолок. Только четверо: женщина в углу, та, что подняла на неё руку, старуха, колупающая пол, и Ларо двигались и издавали звуки.

Ларо скакала передо мной, высовывала язык и обзывалась, но я упорно делала вид, что не замечаю её. И это помогло. Она вытерла нос рукавом длинной грязной рубахи, и меня чуть не передёрнуло от отвращения.

Вцепившись в шерстяное одеяло, я держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться. Комок в горле не давал дышать, и я легла, пытаясь успокоиться и расслабиться. Вскоре медсёстры прикатили на каталке ужин: десять тарелок с жидкой кашей и железные кружки с водой, пахнущей ржавчиной. Я с сомнением смотрела на содержимое тарелки, опасаясь есть, но на соседней койке села женщина, шепнула мне усталым, замученным голосом:

— Лучше ешь, а то сдохнешь.

Я смогла осилить только две ложки, к воде даже не притронулась.

Едва медсестра собрала посуду и вышла, как в палате выключили свет, осталась одна неяркая лампочка в туалете. Но покоя не было: подвывание, стоны, сдавленный хрип «черви, черви, черви» не умолкали. Я зажала ладонями уши, уткнулась в тощую подушку и расплакалась.

Дневные кошмары превратились в ночные. Даже в коротком беспокойном полусне до жути, до зубовного скрежета я скучала по дому, по привычному укладу, своей комнате. Не хватало одиночества. Дома я в любой момент могла отослать слуг и остаться в тиши.

Многое я передумала в эту ночь, то проклинала Итмона и Дафну, то молила небеса сжалиться. Я мечтала, что к утру эти белые, испещрённые царапинами стены, превратятся в предрассветный туман, и всё окажется несуразным ночным кошмаром. Одним из тех, что мучат тебя, когда лежишь в лихорадке.

Но кошмар никуда не делся. Наоборот, ворвался лязгом двери, окриками медсестёр, стенаниями сумасшедших. Нас подняли на рассвете, повели в помывочную. Слава богу, там были души, отделённые друг от друга стенками, и мне не пришлось раздеваться при посторонних донага. Новая медсестра, высокая плотная женщина, ходила по помещению и зорко следила за пациентками.

Я ступила на старую, в трещинах кафельную плитку душевой кабинки. Затхлый влажный воздух пахнул в лицо.

— Что стоишь? Полдня будешь ковыряться? — раздался рядом голос медсестры. Повернувшись к ней спиной, я стянула платье, чулки, бельё. Без одежды почувствовала себя такой слабой и уязвимой, что на глаза выступили слёзы.

Вода оказалась едва тёплой, как ни крутила я вентили. Шампуня не было вовсе. Обнаружился только обмылок. Мне не хотелось трогать его: неизвестно, кто пользовался им до этого, но выбора не оставалось. С тоской вспомнила свою ванную, чистую, блестящую фарфором и хромом, пахнущую моим любимым жасминовым мылом и цветами, которые каждое утро приносила Мод.

Грубое серое полотенце, брошенное медсестрой, было слишком маленьким. С волос ещё капало, а оно уже промокло насквозь.

— Могли бы вы дать ещё одно полотенце? — попросила я.

Медсестра расхохоталась в голос, уперев руки в упитанные бока.

— Может, тебе и завтрак в постель? Полотенце ей подай. Не полагается!

— Но волосы мокрые.

— Не переживай, — улыбнулась медсестра. — Скоро тебя обстригут. Такие длинные волосищи тут не положено.

Я невольно вжала голову в плечи. Остричь мои волосы? Мою гордость?

Медсестра хихикнула, увидев смятение, которое я не смогла спрятать.