Варьете "Золотая лилия". Последний шанс для тихони

Глава 22

Я спешно нашла самую мелкую банкноту в кармане, отдала мальчишке и, даже не удосужившись пересчитать сдачу, схватила с лотка газету.

«Лирд Элберт был так любезен, что побеседовал с нашим корреспондентом местером Фратином в своём роскошном саду столичного особняка, который принадлежит роду Бэйтов уже триста лет, и был построен ещё при короле Альго Втором, в те достославные времена, когда честь и доблесть снискали славы этому достойному роду».

Ну зачем так писать? Где же про Элберта? Я быстро пробежала глазами пару абзацев, где рассказывалось о стародавних временах, о прекрасных розах в оранжерее и о том, что Элберту и корреспонденту подавали чай в фарфоровом сервизе, сливовый джем, пирожные из кондитерской самой алирды Гастье, а столик в саду был покрыт шёлковой скатертью…

Ну где?! Вот!

Я сжала пальцами тонкую газетную бумагу, уставилась в чёрные строчки.

«Лирд Элберт откровенно поведал о личных планах на будущее. Он планирует продолжать представлять свой славный род на ежемесячном Совете благородного общества, участвовать в благотворительных программах, а также планирует завести кота породы истлем, обязательно лисье-рыжего окраса, и пару певчих птиц, отдавая дань воспоминаниям детства».

Я быстро дочитала заметку до конца, но кроме незначительных фактов и рассыпания в благодарностях за беседу больше ничего не было.

«Про меня ни слова… Даже про кота есть. А про меня нет. — Я так расстроилась, что руки безвольно опустились. — Но ведь и про расторжение помолвки тоже ничего нет. Конечно, почему с каким-то корреспондентом Элберт должен говорить обо мне. В конце концов, это же неприлично, вот так в газетах обсуждать человека, не уведомив его. Элберт такой благородный, сразу видно воспитание высшего общества».

И всё же, как я себя ни убеждала, мне было бы гораздо спокойнее увидеть своё имя в той заметке. Хочу быть в его планах! Решено! Как только выполню обещание, данное Марону, напишу всё подробно в письме. Письмо… нет-нет, это будет глупо. Лучше всё объяснить лично.

— Ты знаешь город? — Голос Марона, раздавшийся у самого уха, вырвал меня из мыслей. Оказалось, я не в зелёной гостиной Бэйтов беседую с лирдом Элбертом, как мне грезилось, а иду куда-то по площади.

— Так ты знаешь город? — повторил Марон, не дождавшись ответа. Выглянувшее солнце коснулось его лица, и я увидела, что улыбка таится не только на губах, но и в его тёплых карих глазах.

— Лишь в общих чертах. Отец сюда редко приезжал, ещё реже брал меня с собой, не было резона.

— Тогда куда же ты так заспешила? Я знаю подходящий магазин. — Марон показал на скромную аллею, уводящую с площади. — Он на Сиреневой улице, минут через пятнадцать будем на месте.

Как ни хотелось продемонстрировать, что я и сама бы справилась, но Марон прав: город я знаю плохо и нужный магазин искать буду долго.

— Если желаешь, покажу в городе всё самое интересное. Я живу здесь почти безвылазно. Но экскурсию проведём не сегодня, ещё будет время. Давай договоримся: каждый день выходи в пятнадцать минут седьмого на площадь к той скамейке, где встретились сегодня, обсуждать детали. Я тоже не буду сидеть сложа руки, не волнуйся. А сейчас пойдëм за вещами. И чемодан! Обязательно нужен чемодан. Ведь ты же приезжая, не в магазинных же упаковках ты их везла. Если врать, то врать убедительно. До самых мелочей.

Под пространную речь Марона о правде и лжи, о ценности полуправды и о том, что и она бывает полезна, мы прошли насквозь сад, роняющий самые первые, самые грустные жёлтые листья, вышли на бульвар Освобождения и, свернув у памятника героям Наместничьей войны, уткнулись в скромный магазинчик «Кружевная радость». Марон попытался вручить мне деньги, но я наотрез отказалась, надеясь уложиться в ту тысячу, что удалось выиграть вчера. Закралась шальная мысль, а не попробовать ли ещё выиграть в лотерею или отправиться в казино, однако разум победил: азартные игры никого счастливыми не делают, и удача быстро отворачивается. Иначе уже все были бы миллионерами.

Я оставила Марона у входа, поднялась по каменным ступенькам. На звук дверного колокольчика слетелись продавщицы, и началась привычная кутерьма выбора, примерок, сомнений и, наконец, покупок. Но в этот раз меня сильно стесняли деньги. Раньше я тысячу легко отдала бы за пару перчаток, теперь же приходилось кроить и отказываться от многого. К счастью, магазин был не из дорогих, торговал посредственного качества товарами, но и цену не ломил. Однако денег всё равно хватило только на пару нижнего белья, простое платье, капот с поясом, чулки, щётку, шпильки, прочие мелочи, немного косметики и самый дешёвый саквояж.

«А я хочу вон те сапожки. И к ним так замечательно подошла бы та сумочка с плетёным ремешком, — с грустью рассматривала я прилавки. — И вон на той шляпке какие чудные тюлевые цветы, они прекрасно гармонировали бы с моими голубыми глазами».

И ведь дома у меня пять новеньких, с иголочки, платьев, восемь платьев для приёмов и вечерних выходов, шесть для поездок в театр и важных церемоний и десятки-десятки платьев обычных, домашних. А мои кружевные нижние платья, дезабилье, чулки, перчатки, пелерины? А мои роскошные шляпы, ленты, банты, гребешки? Где это всё?

От мысли, что когда я уйду из варьете, мне нужно будет предстать перед Элбертом в дешёвом платье и глупой шляпе, мне стало горько, но, я уверена, после моих объяснений он всё поймёт и простит меня.