Варьете "Золотая лилия". Последний шанс для тихони

Глава 25

На следующий день я еле встала с кровати, тело ныло, будто бы меня били. Но пропустить занятия я никак не могла: это значило бы обмануть ожидания Марона, да и не хотела я расписываться в своей слабости. Однако после обеда, когда настало время репетиций, меня против моих ожиданий не отпустили, как в предыдущие дни: Арман распорядилась, чтобы я присутствовала и на репетициях, и на представлении, которое здесь называли ревю. Разумеется, смотреть я не хотела. Зачем глядеть на пошлость? И учить мне ничего не надо, потому что до того, как меня поставят в кордебалет, я уже покину это сомнительное заведение с вольными нравами.

Я не могла сообщить Марону о том, что не приду, и это слегка меня беспокоило. Вырваться и на десять минут не представлялось возможным: Арман внимательно следила за всеми. Даже на ужине она зорко наблюдала за столиком танцовщиц, и девушки под её взглядами стеснялись есть, а те, кому днём достались окрики «раскоровела», «нажрала ляжки» и вовсе отказались от еды.

Ближе к девяти вечера вместе со всеми я спустилась в «искрящее и звездящее сердце варьете», как выразилась Биргит, — к сцене. В тёмном закулисье на меня сразу налетел вихрь ярких юбок, пайеток, суматошной беготни. В оркестровой яме перед зрительным залом, который не удалось даже одним глазком увидеть, настраивали инструменты, без конца пиликали скрипки, дудели трубы, гудела виолончель, а рядом тихо ругались рабочие, заканчивая монтаж. От запаха грима, пудры, дешёвых духов щипало нос.

Ровно в девять разъехался занавес, и в свете ослепительных софитов, на сцену вышел конферансье в чёрном блестящем костюме. Забавный вертлявый старичок с пышными седыми бакенбардами на армейский манер и такой живой мимикой, что я диву давалась, бодрыми шагами мерил сцену, сыпал шутками. Но я мало чего слышала, потому что меня со всех сторон теснили, толкали, постоянно просили что-либо подержать или застегнуть. Танцовщицы, которых я уже почти всех запомнила, поправляли причёски с разноцветными перьями, пудрились, подводили чёрным карандашом и так ярко накрашенные глаза, мазались красной помадой, подтягивали чулки, совсем не стесняясь мужчин. Какая откровенность!

— Смотри, колежка, скоро встанешь к нам.

Это Малиса — весёлая, совсем юная танцовщица, ей едва исполнилось восемнадцать. Иза насплетничала, что она работает с четырнадцати лет, потому что убежала из родного дома.

— Ты только на сцене не завались, как вчера на занятии, — неприятно рассмеялась Рена. Её я тоже запомнила, в основном благодаря ужасному смеху, похожему на лошадиное ржание, и искусственным мушкам, налепленным в изобилии на лицо.

Рену толкнула в плечо другая танцовщица, запамятовала её имя.

— Зато как зрителей повеселит, если завалится! Подумают, клоунесса пожаловала.

— Больше не завалюсь. — Я сдержанно улыбнулась. — Это было разовое представление.

Я шагнула подальше от них, поближе к сцене, чтоб послушать конферансье, но Рена дёрнула меня обратно.

— Ты чего, блошка? Линию не видишь? — Она ткнула пальцем в красную полосу под моими ногами. — За неё же заходить нельзя, иначе тебя увидят зрители с крайних кресел, даже если ты за кулисами. Ты чего, не знаешь?

Конечно, не знаю! Откуда? Я была только в Королевской опере и Уэйрском театре в качестве зрителя. Зато уверена, там за сценой не бродят полуголые девицы и не выражаются мужчины.

— Разумеется, мне это известно, — соврала я, — просто хотела разглядеть сцену поближе.

— Ты смотри, всыпят тебе. На ревю всё должно быть в полном ажуре. — Рена обернулась к остальным девушкам. — Народу сегодня — плюнуть негде. Мне в кассе сказали. Может, нам побольше деньжат перепадёт.

— Закатай свою тощую губу, — поморщилась Сорли, — выплатят как обычно, и всё. Если и наварятся, то лишка на долги пойдёт. Рабочим ещё не выплатили за тот месяц.

— А ты откуда знаешь? Успела и с рабочими тесно пообщаться? А?

Все засмеялись, и Сорли побагровела от злости.

— Небось, с тем, который недавно уволился, посылая всех к чертям! Ну и что, что потеет и воняет как козёл.

— Да не! С Лехом кривым, — фыркнула Элодина, исказились в усмешке полные губы, и новый взрыв смеха унёсся под потолок.

— Зато такой не убежит! Не успеет, пока-а-а доковыляет, — вставила Биргит.

Сорли топнула ногой, но позади раздался звук, который ни одна танцовщица в «Золотой лилии» ни с чем не спутает и который наверняка снится в страшных снах, — стук каблуков Арман. Девушки сразу же замолчали. Корифейки — Элодина, в самом сложном, самом красивом костюме, а за ней Калли и Марианелла — выстроились у красной линии. Даже Сорли передумала спорить и покосилась на трость в руках Арман.

— Заткнулись все! Тишина за кулисами! Подтянулись! — Арман прошлась мимо девушек, внимательно их оглядывая. — Диагональ держите. Не забудьте, что после связки добавили тур пике и уходите дегаже. Сегодня в зале местер Бертини. Сделайте одолжение, не выглядите коровами в его глазах. Иначе на неделю всех оставлю без ужина. И ты, — Арман тростью ударила Малису по плечу. — Если собьёшься и сегодня, пеняй на себя. Что она там творит? — Арман прищурилась и вгляделась через сцену на ту сторону кулис, откуда должна была выходить другая половина кордебалета. — Натина не забыла, что первым номером сегодня поставили «Птицу»?

Арман уже двинулась туда, но навстречу ей из полутьмы выплыл мужчина в модном, прекрасно сшитом костюме.