Вариативная составляющая

3 глава

Деон помешивал в кастрюльке. Варево мерно бурлило, источая аппетитный аромат. Недавно пробили утренние колокола. Здесь, в одном из самых отдаленных уголков Девятого, их почти не было слышно. Деон просыпался под этот глухой отзвук по привычке. Первым делом он принимался готовить завтрак.

С момента его покупки прошло полторы декады, всё это время Деон изнывал от безделья. Конечно, он готовил. Еще стирал, отдраивал полы и стены, инвентаризировал всё, до чего мог дотянуться. Квартира во многом напоминала склад, причем хранящий вещи весьма специфические: здесь были тюки тканей, мебель из шапы и какого-то странного шершавого материала, металл разных вариаций, включающих клинки и посуду, приборы неизвестного предназначения и много такого, чему Деон даже не мог придумать название. В конце концов, он завел журнал, в котором описывал всё, что находил и перекладывал. Тетрадь позаимствовал там же, среди залежей вещей, которые разбирал. Он прятал его под матрас, зная, что никогда не покажет пан-ньену и, скорее всего, уничтожит, как только закончит.

Так или иначе, но всё это не было его обязанностью. В этом странном месте со странными правилами Деону приходилось проявлять свойство, для ливпи крайне нежелательное, — инициативу. И он очень корил себя за это.

Но он не мог остановиться. Тишина и бездействие возвращали к жизни непрошенные мысли, тоскливые воспоминания о прошлой понятной жизни и самое страшное — вопросы. А хороший ливпи не должен задаваться вопросами.

Кем был пан-ньен Деон так и смог понять. Образ жизни он вел аскетичный и во многом загадочный. Большую часть времени пан-ньен Гимин проводил в своей спальне, которая была по совместительству кабинетом, столовой и вообще всем, потому что покидал ее пан-ньен очень редко. Комната была как две капли воды похожа на Деонову. Только повсюду в ней лежали стопки книг с синеватыми страницами: они занимали стол, громоздились на шкафу, стопками лежали на полу и кровати. Одна стена была полностью увешана листами со схемами, заметками, текстами на шуршорском и общем.

От утренних до вечерних колоколов пан-ньен беспрестанно что-то искал, вычитывал и выписывал в толстых фолиантах и длинных свитках. Листки на стене продолжали множиться, рискуя перекинуться на потолок. Так проходили его дни. Он мало разговаривал, прерывал работу лишь на долгие певучие молитву и редкие выходы по нужде. Один раз, правда, на второй день пребывания Деона, пан-ньен ушел куда-то, должно быть, на рынок. Вернулся нагруженный мешками с едой и разбитым носом, из-за которого всё его лицо залило кровью. Нос вскоре почернел, и уже через день от ранения ни осталось и следа.

Деон никак не мог побороть страх перед пан-ньеном Гимином. Хотя, казалось бы, тот не выражал недовольства. Ровно, как и удовлетворения. Ни печали, ни радости, ни страха, ни удивления. Ничего. Он был непроницаем как глухая стена. Если за ней и прятались какие-то чувства, то они себя никогда не показывали. Единственное, что прорывалось наружу: холод, проступающий во взгляде.

Что-то менялось только ночью. Ночи были тревожными. Деон, как и положено, оставался в отведенном ему углу. В свете настенной лампы он заполнял свой журнал, потом немного молился Саваю, теперь уже извиняясь за журнал и все прегрешения, когда-либо им совершенные. Ближе к полуночи через дверь его комнаты начинали доноситься удары и треск, иногда стоны и даже неразборчивые крики. Несколько раз, когда шум становился похож на вой раненного животного, Деон даже порывался выйти. Но останавливал себя. Его не звали, и было бы верхом бестактности врываться в личные дела пан-ньена. По утрам Деон убирал следы прошедшей ночи: копоть, гарь, следы на стенах и потолке, беспорядок на кухне. Запирал входную дверь, почему-то неизменно распахнутую.

Каша была почти готова, стала совсем густой.

— Добавь масляного ореха, — посоветовал Хебеша, по обыкновению сидевший рядом, когда Деон занимался делами. Остроумный, готовый подсказать, он, пожалуй, был наименее тревожащей составляющей этого дома. Даром что был огромной говорящей крысой.

— А вам не слишком много будет, пан-ньен? — Деон шутливо погрозил крысу ложкой.

— А ты не жадничай, — наставительно посоветовал крыс, почесывая себе ухо задней лапой.

С Хебешой было проще. Деону иногда казалось, что он тоже побаивается своего шигнара и потому всё время проводит с ним.

— Вам как обычно полную миску? — осведомился Деон, выключая плиту и снимая с нее дымящуюся кашу.

— Конечно, — каждый раз отвечал крыс. К еде он никогда не притрагивался. Деон вообще не видел, чтобы Хебеша что-то ел. — Ты ложку не забудь.

Деон с напускной досадой ударил себя по лбу, обмыл ложку и спрятал в единственный шкафчик с уцелевшей защелкой. Иначе любые оставленные без присмотра столовые приборы загадочно исчезали.

— Ну, я пошел, — сказал Деон, приготовив поднос, на который поставил самую большую полную тарелку, стакан травяного настоя и гренки из вязкого грибного хлеба.

— Удача сопутствует храбрым, — крыс отвесил поклон.

Для приличия Деон постучался и подождал какое-то время у комнаты пан-ньена. Когда из нее послышалось слабое шебаршение, открыл. Привычно пахнуло курительной смесью и книгами. Наученный горьким опытом, Деон остановился на пороге и, просунув голову в проем, осмотрел потолок. Убедившись, что всё чисто, вошел.

У пан-ньена Гимина наблюдалась привычка спать где угодно, но только не на кровати. Что в целом сочеталось с его ночными похождениями. В один из дней пан-ньена чуть не свалился на Деона из темного угла под самым потолком, словно огромный белесый паук. Сегодня кровать тоже была пуста, так что стоило проявить осторожность.