Варвара хозяйка севера.

Глава 3.

Глава 3

Меня не вели — меня окружили. Тихо, без грубости, но плотно, как ветер окружает траву у кромки обрыва: обойти можно, а пройти сквозь — нет. Впереди шёл жрец, тот самый, с ножом без крови и голосом без крика. Слева — девушка в косах; её шаг был почти неслышен, пахло от неё сушёной мятой и чем-то молочным. Справа — юный, нервный, с веснушками как россыпь соли на сыром камне. За спиной — два тени, высокие, молчаливые; когда они дышали, меховые накидки шевелились, как трава на ветру.

Дом при храме оказался ближе, чем казался с алтаря: трёхступенчатая площадка, пристроенная к скале, низкий дверной проём, чтобы сгибались все — и гордый, и усталый. Внутри свет был мягким, как шерсть на рассвете: сквозь щели в крыше падали узкие полосы, а по стенам плавали вырезанные солнца — подвески из кости и дерева, то и дело звеневшие тонко, будто в комнате кто-то дёргал невидимую ниточку.

— Садись, — девушка коснулась моего локтя и показала на лежанку. — Тепло. Ешь.

Я села. Лежанка была выстлана белыми шкурами, нежёсткими; под ними чувствовалась жестяная упругость плетёной основы — они умели растягивать шкуру, умели сушить, умели хранить. Пахло свежей глиной, верёвочным волокном и тем самым тонким холодом, что бывает от открытого ледника. В углу стоял низкий стол из тонких досок, на нём — плетёная корзина с плоскими лепёшками, деревянная чаша с густым белым — простокваша? — и ряд глиняных чашек, у которых, если провести пальцем, шероховатость скользила под кожей, как хорошо отшлифованный камень.

— Помнится, в моём мире были труселя, — пробормотала я, глядя на связку чистых, явно новых рубах у стены. — Даже у богинь, представляете. А у вас?

Девушка моргнула.

— Что? — осторожно спросила.

— Трусы, — сказала я и, вдруг развеселившись от собственно-иконописной богохульности, показала ладонями очертания тепличного цивилизованного чуда. — Вот такие хитрые мешочки для стыда.

Юнец прыснул, как мальчишка, которому впервые показали приличный неприличный жест. Девушка покраснела, но не от смущения — от ничем не прикрытого любопытства.

— У нас… — она поискала слово, — рубаха, — показала, как она надевается через голову, и подпоясалась воображаемой тесьмой. — Тепло, чисто. Ноги — обмотки. Бывает — штаны. Но тру… трусы, — она попробовала на вкус звук, — не знаю.

— Понятно, — вздохнула я драматично. — Варвара, добро пожаловать в мир сквозняков. — Потом улыбнулась и смирилась с фактом: мир без трусов выживал тысячелетия, переживёт и меня. — Давайте рубаху.

Они принесли. Ткань была плотная, честная, с редкими светлыми ворсинками, пахла горячим паром — её только что подержали над котлом. Сняв свою куртку и футболку, я ощутила, как холод воздуха — сухой, не кусающий — лёг на плечи тонкой плёнкой. Девушка застеснялась; я тоже. Но здесь стеснение было как ритуал — обязательный, короткий, не для того, чтобы мучить, а чтобы признать: да, у нас есть тела, и мы их уважаем.

— Рубаха тебе к лицу, — громыхнул за спиной голос, новый, низкий. — Только шнур на горле потуже — ветер любопытный.

— А, — сказала я, не оборачиваясь. — Здравствуйте, любопытный ветер. Я Варвара. Богиня местных трусов отсутствует.

Юнец хрюкнул, едва не уткнувшись носом в пирог-лепёшку. Девушка рассмеялась тихо, как вода по камешкам. Низкий голос не смеялся. Он отозвался кратко:

— Увидим, кто присутствует.

Жрец шагнул вперёд, не давая словам заклинить пространство. Он сел напротив, на низкую табуретку, положил на колени ладони, так чтобы видно было — пустые, и сказал просто:

— Совет — вечером. Днём ты — ешь, спишь, моешься. Говорить — будем ночью. — Он чуть наклонил голову, принюхался к моим словам, как к траве, и добавил: — Нам нужна твоя вода. И твой… хлеб. — Сказал это как молитву.

— Моя вода — на ваших руках, — ответила я. — Хлеб — на ваших печах. — И, помедлив, добавила: — Я не богиня. Если вы привяжете меня к камню, дождь не пойдёт. Если вы привяжете меня к столу и заставите объяснять каждый вдох — тоже.

Жрец кивнул. На мгновение я увидела, как у него под кожей шевельнулась давно застывшая гордость: он умеет слышать, когда с ним разговаривают как с человеком, а не с функцией.

— Останься, — сказал он. — Не как жертва. Как та, кто знает. Нам нельзя тебя отпускать. Люди увидят знак — заберут, будут тянуть, как одеяло. Советы — чужие — захотят послушать. Ты — не нитка. Ты — узел. Узел должен быть здесь.

Я усмехнулась.

— Узлы развязывают. Но хорошо. Я не рвусь вон. Это место — живое. Я… — я вдохнула и ощутила под грудью ту самую тяжёлую, сладкую усталость, которая приходит после правильной работы, — я хочу, чтобы здесь был хлеб. И чтобы дети не знали слова «жертва» так, как знала я сегодня утром.

Девушка поставила передо мной чашу с тёплой водой и веточками; в воде плавала тонкая шкурка жира — значит, где-то варится суп. Она сидела ближе, чем было принято между чужими; её пальцы тонко шевелились, как у пряхи.

— Если будешь говорить слишком много, — сказала она вдруг тихо, — тебя будут любить и бояться. Если — слишком мало — забудут, кто ты. Говори, как река. Летом — больше, зимой — меньше. И не все яблоки — в одну корзину. Оставь себе. Богам нравится тайна. Людям — тоже.

Я улыбнулась ей искренне. «Моя бабушка бы тебя усыновила», — подумала я, и поперхнулась нежностью. Вот так: на краю чужого мира мне напомнили простое, земное — карьерный навык в виде поговорки.

Я вымыла руки вязкой, пахнущей пеплом и травой водой, переоделась, расплела волосы — местная коса требовала другой логики — и позволила себе десять минут сна без сна: я лежала на спине и смотрела, как в щели крыши гуляет полоска света, как тик-так дёргаются травяные подвески, как животный холод из ледника стелется вдоль пола, как котёнок. В голове было пусто, как в небе перед снегом. И хорошо.

К полудню я уже знала, где у них сушат рыбу (на стоящих у ветра жердях, тонкие полоски, перевязанные травой), где держат молоко (в глиняных горшках, под тканью с солевыми пятнами), где прячут ледник (за двойной крышкой, в тени самой старой стены). Я заглянула в закуток у очага — солод? Нет, пока не солод — жмых травный. Я тронула его пальцем, понюхала — горечь была правильная, для закваски стоит взять горсть — на запах. Хлеб любит память.