Варвара хозяйка севера.

Глава 4.

Глава 4.

Эйнар.

Меня позвали в дом света до рассвета. Дом называется так не потому, что в нём бог живёт,— просто там больше окон, и камни белее, чем на прочих стенах. Их перекладывали каждую полузиму: старые камни, почерневшие от дымной соли, вынимали из углов, как больные зубы, и ставили новые, шероховатые, глухие на удар. Когда я вошёл, окна ещё были синеватыми, как лёд на реке, а огня не было вовсе. Дед сидел на низкой лавке под западной стеной — та, что всегда холоднее остальных, — и смотрел в никуда. Он умел так: смотреть не на меня, а в то место, где уже стоит мой ответ.

— Эйнар, — сказал он.

— Да, — ответил я, ещё не успев согреться.

Жрец при совете — не высокий, не низкий, с узкими ладонями — стоял сбоку. От него пахло пеплом и сухим корнем. В рукавах наверняка прятались верёвочки-заклинания, узлы из конского волоса. Меня это не сердило. У каждого своё: у меня — ремень, у него — узлы.

— Деву сняли с камня, — сказал жрец, не поднимая глаз. — Знак светится. Говорит ровно. Смешит. Не орёт и не плачет. И не молчит. Твои ноги — рядом с её ногами. Твоё ухо — рядом с её ртом. Твои глаза — там, где она захочет строить.

Дед не шевельнулся. Слова шли с его разрешения, и это было важнее, чем сами слова.

— Твои инструкции? — спросил я у деда, потому что у меня в крови — спрашивать у него, даже когда я всё уже понял.

— Не дать умереть, — сказал он. — Не дать увести. Не дать превратить в истукана. Слышать, что она говорит. Понимать, что скрывает. И если начнётся кровь — отвести в сторону. Людей — к людям. Её — к дому. И ещё, — он повернул голову, так что свет лёг ему на скулу, — не путай жертву с богом, а бога — с бабой. Ты уже путал. Я тебя помню.

Я помолчал. Да, путал. Молодым был и глупым. Храм умел плести шнурки и на гордость, и на жалость. А та, старая «дарённая», умела улыбаться и говорить «ты», вставляя то «ты» в нужные места, как нож в щель между пластин доспеха. Я тогда ещё верил, что если хорошо служить, из тебя не сделают верёвку. Потом понял: делают из всех. Просто кому-то вяжут петлю помягче.

— Согласен, — сказал я, чтобы сдвинуть воздух. — Когда идти?

— Уже, — ответил жрец. — Она ест.

Меня забавляет, как в этих стенах всегда звучит слово «она»: то как приговор, то как надежда, то как головная боль. Я встал, подтянул ремень, поправил ножны. Дед молчал. На прощание он стянул ладонью воздух — так он всегда делает, когда хочет сдержать чьё-то пламя, не туша его. Я кивнул и вышел.

---

Храм был всё той же каменной птицей, вросшей крылом в склон. У входа висели солнца из кости — ещё не звонили, ветер стоял. В доме при храме пахло свежей рубахой, паром и простоквашей. А ещё — словом «трусы», которое, кажется, никто не понял, но все услышали. Я услышал. Оно прилипло, как репей к скатерти. Девчонка Ланна смеялась так, будто у неё есть печенья в кармане, а мальчишка-жрец давился смехом, пытаясь быть важным. Деве, снятой с камня, рубаха шла к лицу. Я видел чужое плечо, худое, ещё не привыкшее к нашим ветрам; видел узел волос, небрежный, но крепкий; видел то, что меня интересовало больше всего,— глаза. У тех, кто любит власть, глаза всегда живут отдельно. У тех, кто любит людей, — глаза едины с телом. Эти — были едины. Не значит, что я поверил. Просто отметил.

— Увидим, кто присутствует, — сказал я на её глупость про богиню, и она ответила мне так, как отвечают простому человеку, не «священному» воину: ровно и с шуткой. Я люблю тех, кто не шаркает. Но шутки — плохая броня. Они тонкие. Ломаются от первого же удара словом «надо».

Совет собирался в светлом доме, и я пошёл туда рядом с ними, на полшага позади, как и положено тем, кто вроде бы не главный. Когда старики заговорили про «остаться», я смотрел не на них, а на её подбородок. На подбородке живёт упрямство. На губах — слабость. На лбу — ложь. На шее — страх. У неё подбородок был не камень — пружина. Упрямство с памятью. Не первый раз — не последний.

Я слушал, как она говорит про «раз в год знание» и «раз в пять — тайна у камня». Меня это злит — торговля с богами всегда злит. Но голос у неё был не торговый. И когда сказала про «хлеб» и «дети раньше слова жертва», у меня щёлкнуло между плеч: старшая женщина улыбнулась, и я — нет, не улыбнулся — сдвинул зубы так, чтобы не выдать, что мне понятно. Да, я знаю, зачем мы живём зимой. Чтобы кто-то весной говорил это вслух.

Когда дед (он был не здесь как дед — здесь он был одно из Сотрясений) назвал моё имя, она обернулась на звук, будто её окликнули с того берега. Мы встретились глазами. Я не опустил взгляд. Она — тоже. Это правильно. У нас тут любая тряпка, которая боится глаз, становится пылью.

— Мне приказано, — сказал я ей позже, когда солнце уже шло в щель крыши, а ветер делал голос более честным. — Следить, чтобы ты не умерла и не сделала глупость.

— Ах, — сказала она, как будто ей читали детскую сказку, которую она знает наизусть. — Совесть, приставленная извне. Хорошо. Я умею говорить правду.

Я не ответил. Проверим.

---

Ночь в доме при храме пахла горячей водой и перемолотыми травами. Мне отвели угол у двери. Я редко сплю глубоко; мне достаточно закрыть глаза и отпустить мышцы до половины. Тело доберёт остальное само. Перед сном я привычно перебирал в голове узлы: дорога, люди, что брать, кого — не брать, что резать первым, если начнут кричать, где держать руку, когда камень станет скользким от слова «сейчас». И ещё — старое, давно сделанное: не путать одно лицо с другим. Женщина на камне — не та, что была до неё. Та — мятая кожей вера с пустыми глазами. Эта — смеётся. Смех — это тоже оружие. Не хуже ножа. Просто режет по-другому.

Мне снились шнуры на запястьях — храмовые, те самые, что вяжут «на счастье». Их вяжут из волос, оставленных в жертвеннике, и из трав, которые якобы любят боги. Я в юности их носил. Потом снял. Наутро, когда я проснулся от шороха лопат, я привычно провёл пальцем по коже чуть выше косточки — там, где шнур оставлял след. Ничего, кроме памяти.