Варвара краса для Атамана. Бунт в тридевятом.

Глава 1

Тишина должна быть в библиотеке. И в сердце тоже

Книжная пыль — это не просто грязь. В нашей сельской библиотеке она пахнет временем, забытыми обещаниями и немножко — старым чердаком, на котором прячут сокровища. Если вдохнуть поглубже,

можно почувствовать вкус приключений, которые никогда не случатся со мной в реальности.

Я провела пальцем по корешку «Графа Монте-Кристо» и вздохнула. Мои личные приключения обычно ограничивались борьбой с протекающей крышей в отделе краеведения или попытками объяснить деду Степану, почему в календаре рыболова на этот год нет прогноза клёва на конкретном озере за околицей.

— Варенька, дочка, ты мне всё-таки глянь, — дед Степан пристроил свои видавшие виды валенки на перекладину стула и пожевал беззубым ртом. — Козерог нонче в какой фазе? Окунь-то, он астрологию уважает, не хуже твоих классиков.

Я улыбнулась, не отрываясь от формуляра. Дед Степан был моим самым преданным читателем, если не считать пары школьников, которых заставляли брать литературу на лето.

— Козерог, дедушка, в глубоком раздумье, — ответила я, выписывая дату возврата. — Он советует вам не сидеть на льду дольше трех часов, иначе никакая фаза Луны не спасет от радикулита.

— Эх, колючая ты девка, — добродушно проворчал он, забирая книгу. — Вся в книжках своих зарылась, как крот. Красивая же, а очи — как два омута. Тебе бы не формуляры марать, а на танцы бегать. Глядишь, и наш Атаман бы засмотрелся.

Сердце предательски кольнуло. «Наш Атаман». В деревне Артема Волкова называли так не за официальный статус — он просто им был. Ему было всего 27 лет, но он уже был хозяином здешних мест, сыном главы администрации и владельцем единственного прибыльного бизнеса в округе. Человеком, который входил в любое помещение так, будто лично оплатил постройку фундамента.

И я, Варя, 24 лет, закончившая литературный институт и библиотекарь в третьем поколении, была влюблена в него с седьмого класса. Тайная, безнадежная патология, которую я лечила чтением романов Бронте, но лекарство, честно говоря, не помогало.

Внезапно за окном раздался утробный, мощный рык. Так мог звучать только «Геленваген» Артема. Я невольно замерла, сжимая в руке шариковую ручку. Окна библиотеки, покрытые причудливыми морозными узорами, задрожали.

Я прильнула к стеклу, предварительно отогрев небольшое «окошко» дыханием. На площади перед Домом Культуры, который стоял прямо напротив моего книжного царства, затормозил черный внедорожник. Снежная пыль, поднятая колесами, еще не осела, а дверь уже распахнулась.

Артем вышел из машины, небрежно накинув куртку на плечи. Высокий, плечистый, с той самой походкой хищника, который точно знает, что в этом лесу он — самый крупный зверь. Он начал выгружать из багажника тяжелые коробки, обмотанные ярким скотчем. Фейерверки. Спонсорская помощь для новогоднего концерта.

Я смотрела, как он двигается. Каждое движение выверено, в нем чувствовалась природная, грубая сила. На мгновение он поднял голову и скользнул взглядом по окнам библиотеки. Я отпрянула в тень стеллажа, сердце заколотилось где-то в горле. Пульс отстукивал: «Не заметил. Снова не заметил». Для него я была просто деталью пейзажа. Скучным фасадом старого здания, мимо которого он проезжал по три раза в день.

— Варя! Варенька! Спасай! — дверь библиотеки распахнулась с таким грохотом, что пара томов со стеллажа «Зарубежная проза» обреченно пикировали на пол.

В помещение ворвалась Любовь Степановна, директор Дома Культуры. Женщина-ураган, чья энергия могла бы питать небольшую электростанцию, сейчас выглядела так, будто только что пережила нападение кочевников. Шапка набок, шарф размотан, на щеках — лихорадочный румянец.

— Любовь Степановна, тишина должна быть в библиотеке, — автоматически произнесла я, поднимая книги.

— К черту тишину! У нас катастрофа национального масштаба! — она рухнула на стул, едва не придавив деда Степана. — Михалыч «запел». Понимаешь? За-пел!

Я вздохнула. Михалыч, наш бессменный Дед Мороз и по совместительству баянист, имел одну пагубную привычку. За два дня до любого крупного праздника он начинал «входить в образ» с помощью горячительного, и выходил из него только к Рождеству.

— И что? Других кандидатов нет? — осторожно спросила я, заранее чувствуя подвох.

— Каких кандидатов, Варя? — взмолилась директор. — У нас полдеревни на вахте, вторая половина — в гриппе. А концерт завтра! Артем Петрович уже в клубе, пиротехнику привез, елку осматривает. Если он узнает, что главного героя нет, он нас всех под снегоуборочную машину пустит! Он же перфекционист, мать его за ногу!

Я представила разгневанного Артема и поежилась.

— Варечка, ты же у нас Снегурочка официальная. Костюм сидит как влитой, текст знаешь назубок. Ты должна его уговорить.

— Кого? Михалыча? Да он сейчас только на языке дельфинов разговаривает.

— Да нет же! Артема!

Я замерла. Ручка в моих пальцах жалобно хрустнула.

— Вы... вы шутите? Артем Волков — Дед Мороз? Он скорее Кощея сыграет, причем без грима. Он меня даже не слушает, Любовь Степановна.

— Послушает! Ты — интеллигенция, ты к нему подход найдешь. Скажи, что это для престижа, для детей... Да хоть на жалость надави! Он сейчас в клубе, злой как черт, рабочие елку ставят, а она косая. Сходи, Варя. Пожалуйста. А то я из этой библиотеки живой не выйду, забаррикадируюсь в отделе словарей.

Я посмотрела на деда Степана. Тот хитро подмигнул мне:
— Иди, Снегурка. Мороз сам себя не найдет.

Чувствуя себя так, будто иду на плаху, я накинула пальто и повязала серый пуховый платок. На улице мороз сразу ухватил за щеки, напоминая, что декабрь в наших краях — это не шутки.

Я пересекла площадь. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, вся деревня слышит мою нерешительность. У входа в ДК стоял тот самый «Геленваген», извергая из салона тяжелые басы какой-то модной музыки.