Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона

Пролог

— И что, я должен снять штаны перед этой?

Голос императора ударил под своды зала так, что камень в стенах отозвался первым. Не надрыв, не истерика — просто власть человека, которому не возражают. Привычка, въевшаяся в самый голос.

«Этой» — это, судя по всему, была я.

Я стояла посреди огромного тронного зала, хотя ещё пару минут назад меня здесь не было.
Высокие своды терялись в полумраке, по стенам горели факелы, а сотни лиц — придворные в тяжёлых одеждах, стража, старики в цветных мантиях — смотрели на меня как на пятно, посаженное на их идеальную церемонию.

Как я сюда попала — я не знала. Последнее, что помнила: больничный коридор, остывший кофе, телефон в кармане и недописанный график дежурств. Одна секунда — и вместо линолеума под ногами холодный мрамор, за спиной люди с оружием, а впереди — император на троне.

Меня зовут Анна Ковалёва. Врач-уролог.

И, кажется, единственная в этом зале, кто смотрит на грозного императора-дракона и видит не божество, а пациента.

Всего минуту назад меня вытолкнули вперёд и назвали Свидетелем. Слово прозвучало как титул — и весь зал на нём подобрался. Что оно значит, я не знала, но ощущение было нехорошее: будто меня не случайно сюда забросило, а выдернули — ровно под это слово.

А потом я открыла рот и сообщила, что без осмотра император не доживёт до конца собственной церемонии. Видимо, именно слово «осмотр» местный протокол счёл особенно оскорбительным.

На возвышении, на чёрном троне, сидел тот, кому здесь принадлежало последнее слово.

Иртан Пятый. Император. Дракон.

И, если я правильно читала тело, мой пациент.

Симптомы, Ковалёва. Смотри на симптомы.

Иртан Пятый сидел на троне слишком прямо для человека в таком приступе: одна рука намертво впилась в подлокотник, на тыльной стороне вздулись жилы, корпус едва заметно подался вперёд, а дыхание срывалось короткими вдохами, которые он пытался выровнять одной только волей.

Воля у него была отличная. А вот почки, судя по тому, что я успела заметить, — куда хуже.

Я мельком мазнула взглядом по золотой надписи над троном — «Иртану тер-Иртану, Пятому Этого Имени» — и вернулась к лицу.

Иссиня-чёрные волосы, резкая линия челюсти, скулы, совершенно бесполезные для диагностики и потому особенно раздражающие. В золотых глазах с узким звериным зрачком не было ярости. Он смотрел так, будто уже перебирал варианты: казнить, выгнать — или я могу на что-то сгодиться.

Польза, к сожалению, начиналась с вопросов, которые монархам не задают при полном зале.

Нам предстоял тяжёлый анамнез.

Очень тяжёлый — судя по тому, как он вцепился в подлокотник.

На правой руке у него был перстень с тёмно-красным камнем, почти бордовым в свете факелов. Камень горел изнутри ровным тёплым светом — и в этом зале, мёртвом, дорогом и отполированном до угрозы, выглядел почти неприлично живым.

Я отметила перстень — он цеплял взгляд, — но тут же перевела фокус.

Потом. Если будет это самое «потом»...

Сейчас важнее было другое: испарина на лбу, вынужденная поза, рваный вдох, вцепившаяся в камень рука и та особая злость в лице, которая появляется у людей, терпящих боль слишком долго. И рефлекс сработал раньше страха — выдал диагноз сам, без подсказок.

Почечная колика. Тяжёлая, глухая — когда идущий по мочеточнику камень ломает чужую гордость заодно с болевым порогом.

Я скользнула взглядом к его руке — и увидела на запястье шрам. Бледный, слишком ровный для случайного пореза: такой след оставляет не рана, а лечение — долгое, год за годом в одну и ту же точку. И не на локтевом сгибе, где колют обычно, а на запястье. Сюда переходят в одном случае: когда прежнее место уже не держит, а процедуру нельзя прервать ни на день. По своей воле хороший лекарь так не делает.

Чем дальше, тем веселее.

Какой заботливый у дворца медицинский персонал.

Образцовый просто.

Мысль оборвалась: придворная тишина вокруг наконец треснула. Моя затянувшаяся пауза и слишком пристальный взгляд на руку повелителя в глазах чиновников выглядели как святотатство.

У правой ступени трона седой старик в фиолетовом одеянии хрипло выдохнул:

— Казнить безумную.

— Какой решительный консилиум, — отозвалась я, не оборачиваясь. — У вас тут всех несогласных лечат плахой — или мне одной такая честь?

Стервятники подождут.

Сначала пациент.

Мозг послушно ушёл на автопилот — как при массовом поступлении в приёмный покой: панику в очередь, страх на потом. Сначала протокол и диагноз.

— Ваше Величество, — мой голос прозвучал на удивление ровно, — у вас острый приступ. Если вы сейчас же не прекратите этот парад, то рухнете с трона прямо на глазах у всей публики.

В зале стало тихо так резко, будто кто-то перекрыл воздух.

Толпа ждала, что император прикажет меня уничтожить. Стража застыла. Старик в фиолетовом замер в предвкушении — похоже, он обожал такие вердикты власти.

Блин, куда же меня занесло.
И, главное, как отсюда выбраться?!

Иртан не ответил.
Только пальцы на подлокотнике сжались сильнее, а узкий зрачок дракона зафиксировал меня как цель.

Я, признаться, тоже ждала удара и прикидывала, сколько минут мне отпущено в этом мире.

История болезни, которую некому будет дочитать.
Великолепно, Аня.
Начало смены удалось.

— Так что да, — сказала я и шагнула вперёд, не обращая внимания на лязг доспехов за спиной. — Штаны придётся снять. Или вам помочь?

Где-то справа почтенная дама издала такой писк, будто у неё на глазах рухнули все устои Империи.

Я её понимала: из личного имущества у меня здесь оставались только медицинский халат и дурной характер.

Кроссовка скользнула по полированному мрамору — всего на полшага. Я поймала равновесие почти сразу, но Иртан это заметил и не шелохнулся. Пальцы на подлокотнике побелели, дыхание сорвалось на коротком вдохе. Он не мог позволить себе ни одного лишнего движения: колика скрутила бы его прямо на глазах у всего двора.