Василиса Прекрасная

Глава 2. Три всадника

Я сошла с крыльца, и в тот же миг почва ушла у меня из-под ног. Нет, я не провалилась — просто твёрдый дворовой наст сменился влажной, проваливающейся подошвой лесной тропы. Дома не стало. Сзади — только чёрный провал, впереди — стена леса. Неподвижная, беззвучная, но от этой тишины звенело в ушах. Она была густой, как кисель, и в ней слышалось каждое биение моего сердца.

В кармане толкнулась куколка, ровно и настойчиво. Знание пришло без слов, чёткое и неоспоримое: Иди. Не оглядывайся.

Первый шаг под чёрный свод ветвей стал падением в колодец. Воздух ударил в лицо — ледяной, сырой, пропахший прелой хвоей, болотной тиной и чем-то сладковато-гнилым, как забытые в погребе яблоки. Дышать им было тяжело, он обволакивал лёгкие влажной тряпкой. Я шла, и ноги вязли не в грязи, а в чём-то упругом и живом, в толстой подстилке из мхов и векового перегноя, которая пружинила под лаптями, словно желая их засосать.

Лес вокруг дышал. Тишина была обманчивой. Где-то далеко, на самой границе слуха, скрипела старая сосна, будто качаясь на ветру, которого не было. Справа, в густой черноте, шуршало и затихало, будто что-то большое и мягкое переступало с лапы на лапу, неотступно следуя за мной по параллельной тропе. Иногда над самой макушкой раздавался короткий, скрипучий звук — ни птица, ни зверь, а будто сама ночь скрипит суставами. Страх сжимал горло холодным комом, а по спине, под холщовой рубахой, бегали мурашки. Я была здесь не гостьей. Я была нарушителем границы, и лес наблюдал за мной.

Вдруг скачет мимо меня всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый, и сбруя на коне белая — на дворе стало рассветать.

Он выплыл из темноты без единого звука, как призрак. Весь — от пяток до макушки — цвета первого утреннего инея, цвета парного молока до восхода. Он не был призраком — он был явлением, самой сутью рассвета. Промчался так близко, что я почувствовала на щеке ледяное дуновение, пахнущее чистым снегом и пустотой. И когда он растворился впереди, лес вздохнул и переменился. Абсолютная чернота отлила глубокой синевой. Из неё проступили, будто проявились на намокшей бумаге, очертания исполинских стволов, корявых сучьев, кружева папоротников. Это не стало светлее. Это стало видимым. Ночь отступила на шаг, позволив разглядеть свою утробу.

От этого стало ещё страшнее. Теперь я видела, куда иду. Видела, как корни, словно чёрные жилы, переплетаются на тропе. Видела, как седая борода лишайника на сосне колышется от моего сбивчивого дыхания. Я шла дальше, и мой страх не утих, а застыл, превратился в холодный, тяжёлый камень в животе.

Иду дальше, как скачет другой всадник: сам красный, одет в красном и на красном коне — стало всходить солнце.

Он ворвался в синеву вторым ударом. Не кровью — огнём. Его плащ алел, как раскалённая докрасна медь в кузнечном горне, конь пылал, как головня. От него пахло гарью, сухим жаром раскалённых камней, и волна этого зноя обожгла мне лицо, когда он проносился мимо. А за ним лес содрогнулся снова. Синие тени вспыхнули ядовитым золотом и медной рыжиной. Будто кто-то пролил на мир расплавленную медь. Косые, густые лучи пробились сквозь чащу. Они не грели — они окрашивали, делая знакомые стволы чужими, багровыми, как запёкшаяся кровь. Это был не день, а его болезненная, лихорадочная греза. В этом свете замерли все лесные шорохи. Ни шелеста, ни скрипа. Лес затаился, придавленный этим алым величием.

Я шла, а куколка в кармане толкалась настойчивее, будто спешила: Дальше, дальше, остановиться нельзя.

И вдруг едет опять всадник: сам чёрный, одет во всём чёрным и на черном коне; подскакал к воротам и исчез, как сквозь землю провалился — настала ночь.

Он был живым мраком. Тьмой, принявшей форму всадника и вороного коня, чья грива сливалась с космами ночи. Он промчался мимо так близко, что я почувствовала, как холодеет воздух, и исчез не в чащобе, а прямо перед тёмным силуэтом впереди, будто растворился в нём. И в тот же миг последний отсвет погас, захлёбываясь в черноте. Сердце замерло у меня в груди. Ворота? К каким воротам? Мачеха говорила про избушку на поляне, а не про крепость.

Но тьма не воцарилась. Впереди, за чем-то высоким и неровным, вспыхнул синий, мертвенный свет. И я увидела. Увидела и поняла. Частокол был сложен не из брёвен, а из костей. На нём, на заострённых концах, сидели черепа. Их пустые глазницы полыхали тем самым синим, болотным огнём. А за этим страшным забором высился не дом, а костяной терем, скрюченный и древний.

Леденящее понимание медленно, как яд, поползло по жилам. Частокол, этот ужасный замок… Сердце упало в пятки, а во рту пересохло. «Тётка», — сказала мачеха. «Сестра покойной матери». Но передо мной стояло не жилище родственницы — стояло логово. И мачеха… мачеха знала. Она не просто отсылала меня в лес — она отсылала меня сюда. Прямо в пасть. От этой мысли мир накренился, и я едва устояла на ногах. Это было не испытание, а жертвоприношение. И мой отец, живой и не ведающий ничего, был теперь дальше, чем когда-либо.

Скоро послышался в лесу страшный шум: деревья трещали, сухие листья хрустели. Выехала из лесу баба-яга — в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает.

Я не могла пошевелиться, прикованная ужасом. Грохот нарастал, ломая тишину. Из чащи выкатилась ступа — тяжёлая, тёмная, исчерченная трещинами. В ней, сгорбившись, сидела она. Костлявая, с носом-крюком, впившимся в подбородок. Одной рукой она погоняла ступу пестом, другой — размашисто заметала след помелом. Помело не смахивало пыль — оно стирало сам след, память о пути.

Подъехав к воротам, она остановилась и, обнюхав вокруг себя, закричала: «Фу-фу! Русским духом пахнет! Кто здесь?»

Потом обратилась к воротам, и голос её скрипел, как ржавые петли: «Эй, запоры мои крепкие, отомкнитесь; ворота мои широкие, отворитесь!»
Руки-запоры с сухим, костяным скрипом разжали пальцы. Ноги-воротины с глухим стоном расступились. Баба-яга въехала внутрь, посвистывая. Я, чувствуя, как подкашиваются колени, сделала шаг в этот зев. Всё захлопнулось за моей спиной с окончательным щелчком.