Василиса Прекрасная

Глава 3. Ненасытная печь

Я сидела, уставившись в пустую деревянную миску, и делала вид, что ем. Комок в горле не давал бы мне проглотить и крошки, даже если бы я попыталась. Из-под стола, где висела моя рука, я чувствовала ровный, настойчивый жар куклы. Она словно говорила: «Держись. Смотри на печь».

Баба-Яга ела не спеша, с мерзким, влажным чавканьем. Каждый звук отдавался в моих висках. Я украдкой наблюдала за ней и за горницей. Стол, лавки, полки — всё было сделано из тёмного, потрескавшегося от времени дерева, но кое-где в сучках и стыках проглядывала желтизна кости. Воздух был спёртым, и кроме запаха тления и воска я теперь улавливала ещё что-то — густой, тяжёлый аромат сушёных трав, висевших пучками у потолка, и кисловатый дух старой шерсти.

Наконец, Яга отодвинула свою миску. Синие глаза впились в меня.
— Ну что, дитятко, наелась? Силы для работы набрала?
Я молча кивнула.
— То-то же. Вижу я, аппетиту у тебя нет. Нервы, поди. — Она усмехнулась, и этот звук был похож на скрип ржавой пилы. — Нервы работой лечат. Видишь печь?

Я повернула голову. Печь была огромной, как целая стена, и громоздкой. Не бочкой, а массивным квадратным изваянием из грубого кирпича и глины, почерневших от вековой копоти и жара. Она была похожа на тёмный куб, вросший в избу, на зловещий алтарь. На её лицевой стороне зияло чело — глубокая, арочная ниша с толстыми губчатыми краями. Перед ним был широкий шесток — плоский каменный выступ, будто язык, вываленный из каменной пасти. Внутри чела, в самом горниле, тускло тлела куча углей, отбрасывающая багровый отсвет на неровные, закопчённые своды. И оттуда шло дыхание — ровное, глубокое, живое. Не просто жар, а именно дыхание. Оно было влажным и пахло пеплом и чем-то металлическим, словно кровью. Воздух над шестком дрожал и колыхался.

— Она голодна, — просто сказала Яга. — И будет голодна всегда. Твоя работа с этой минуты — кормить её. До самого моего возвращения. Поняла?

— Чем… чем кормить? — прошептала я.
— Тем, что найдёшь. В сенях дровница. Там её пища. Смотри не зевай, недокормишь — она на тебя шипит. Недосмотришь — огонь убежит и спалит всё дотла. А я тебя тогда живьём в неё и брошу, чтобы угольки собрать. — Она поднялась, костяшки её пальцев хрустнули. — Я на смотрины отлучусь. К утру вернусь. К моему возвращению печь должна пылать, а на шестке — кипеть. И чтоб ни пылинки. Иначе… — Она многозначительно посмотрела в окно, на сияющие глаза частокола. Договорить не стала. Потянула с гвоздя тёмный плащ, накинула и вышла, хлопнув дверью.

Я осталась одна. Тишина в доме стала иной — настороженной, звонкой. Дыхание печи было теперь единственным звуком. «Ш-ш-ш-ха… Ш-ш-ш-ха…»

Я подошла к челу и заглянула в горнило. Жар был нестерпимым, он выжигал лицо, заставлял щуриться. Я отступила, вспотевшая от одного взгляда.

«В сенях дровница».
Я отворила дверь в низкие, тёмные сени. Воздух здесь был ледяным и сырым. И вправду, в углу лежала аккуратная поленница. Я протянула руку, чтобы взять первое полено, и вскрикнула, отдернув её. Дрова были… тёплыми. Не просто прохладными от сеней, а именно живым, чуть заметным теплом, как у спящего зверя. И форма у них была странная — не круглая, а будто сдавленная, со сглаженными сучками. В полумраке они напоминали не берёзовые чурбаки, а окаменевшие, скрюченные конечности. Я закрыла глаза. «Чем найдёшь». Я вспомнила огород со странными ростками и костяных слуг. Здесь всё было пищей для этого дома. И я теперь должна была стать его пищеводом.

Куколка в кармане толкнулась резко, будто торопя. Я набрала охапку этих тёплых, страшных «дров» и потащила в горницу.

Работа была каторжной. Жар от чела выжигал лицо, слепил глаза. Я хватала железный кочергой, похожий на обглоданную кость, ворошила угли в горниле, подбрасывала новое полено через устье. Оно не трещало, как сосновая лучина. Оно шипело. Тихо, жалобно, будто испускало последний вздох. И с каждым таким шипением багровый свет внутри становился ярче, а дыхание печи — глубже и удовлетворённее. Она елa. И я её кормила. От этой мысли тошнило.

Я работала, не зная времени. Спускалась в сени, таскала поленья, метила золу с шестка. Пот выстилал мне спину, копоть въедалась в кожу. Куколка на груди была единственным тёплым, утешительным местом во всём этом аду. Когда силы начали покидать меня, а веки слипаться, в голове снова возник тот тихий голос, похожий на мамин шёпот, но лишённый всякой нежности. Он был спокоен и деловит, как указание к действию.

«В углу за лоханью. Бери и пей.»

Я, шатаясь, подошла к указанному углу. За деревянной лоханью стоял глиняный кувшин с водой. Вода была ледяной, чистой и безвкусной. Я выпила несколько глотков, и туман усталости слегка отступил. Это была не магия, а просто подсказка. Но она спасла меня от обморока.

«Теперь зола. Собери в ушат у печи. Каждую щепотку.»

Я послушно взяла деревянный ушат и начала сметать холодную серую золу с шестка и из-под печи. Зола была необычной — тяжёлой, словно песок с металлом, и совсем не пахла гарью. Собрав, я не знала, что делать дальше.

«Вынеси за порог. Рассыпь у крыльца, по ветру.»

Я так и сделала. Едва серебристая пыль развеялась в ночном воздухе, я услышала за спиной странный звук — будто лёгкий, сухой вздох облегчения. Я обернулась. В горниле пылало теперь ровное, мощное пламенем. Багровый свет сменился почти золотистым. Она была сыта. И дом… дом будто перестал на меня давить. Воздух стал чуть легче.

Вернувшись, я увидела, что на шестке стоит глиняный горшок с чистой водой. Рядом лежала крупа в мешочке. Задание было ясно. Я поставила горшок прямо в пламя, насыпала крупы. Работа, хоть и тяжелая, теперь имела простой, понятный ритм: следить за огнём, помешивать варево.

Я не знала, сколько прошло времени. Ночь за окном была беспросветной, лишь синие огни частокола мерцали немигающим светом. Я сидела на полу у жарких камней печного основания, гладила пальцами через ткань тёплый бок куклы и боролась со сном. В голове не было мыслей, только глубокая, звериная усталость и смутное понимание: я пережила первую ночь. Но это была лишь первая ночь.