Василиса Прекрасная

Глава 8. Цена проезда

Повествование от первого лица, Иван.

Роковой ошибкой было свернуть с большой дороги. Но я торопился домой. К дому. К Аграфене, к её дочкам Луше и Ульке... и к Василисе. Мысль о семье гнала меня вперёд, застилая глаза. Со мной были двое — Степан да Митька, мои работники, верные парни. Они-то и услышали вой первыми.

Не звериный. Плясовой, насмешливый, с гнусавыми нотками. Из чащи вышли они. Существа на двух ногах, но звериной сути. Длинные, костлявые руки волочились по снегу, зелёные глаза горели голодным весельем. Их было пять. Один, рослый, с развороченным боком (шрам сиял синим в лунном свете), щёлкнул когтями.

— Ох-хо-хо! Путнички запоздалые! — просипел он, и голос был мерзок, как скрип несмазанных колёс. — Кости нам покидаете? Мяса на гостей хватит?

Степан, недолго думая, выхватил топор. Митька — нож. Я крикнул им отступать к саням. Но было поздно.

Они напали не как волки, а как пьяные головорезы — с гиканьем, с поддразниванием. Двое набросились на Митьку, один выбил нож из его руки ударом костяной лапы, другой вцепился клыками в плечо. Митька вскрикнул от боли, его куртка мгновенно почернела от крови, и он рухнул на колени. Степан, обезумев от ужаса и ярости, рубанул топором по спине одной твари. Тот лишь взвыл, обернулся и вырвал топор из его рук, швырнув в темноту. Второй удар когтистой лапы пришёлся Степану в грудь, отбросив его к саням с хрустом ломающихся рёбер. Он осел на снег, хрипя, лицо исказила гримаса невыносимой боли.

Я видел их глаза. Видел взгляд Митьки, полный ужаса и страдания. Видел, как Степан, давясь кровью, пытался отползти. Я не мог помочь. Я был беспомощен против этих тварей. Я отполз под перевёрнутые сани, сжимая в дрожащих руках охотничий нож. Сердце стучало в висках, выбивая отсчёт последних мгновений. Они сейчас добьют ребят и возьмутся за меня.

Они приближались, не спеша, смакуя мой страх. Рослый облизнулся.
— Старичок жирненький... Кости, поди, хрупкие... Хру-у-ст!

И в этот миг всё замерло. Вой ветра прекратился. Снег повис в воздухе, будто время остановилось. А потом — лёд. Он пошёл по земле быстрыми, звёздчатыми узорами, сковывая лапы оборотней. Из белой пелены метели, будто рождаясь из самой стужи, вышли трое.

Впереди шёл Он.

Высокий, прямой, как древко знамени. На нём был чёрный кафтан царского покроя, расшитый по бортам и рукавам серебряной нитью — сложные снежные узоры и звёзды. Под кафтаном виднелась рубаха из тёмно-синего штофа, тоже в серебряную нитку. Лицо — бледное, благородное, с резкими скулами и тонкими губами. Волосы чернее смолы, гладко зачёсаны назад. А глаза... Голубые, как два осколка самого глубокого льда. В них не было ни злобы, ни жалости. Только холодная, безразличная ясность. Он осмотрелся вокруг, его взгляд скользнул по искалеченным телам моих ребят, по мне, забившемуся под сани, по оборотням. И он вздохнул. Это был взгляд хозяина, который обнаружил, что в его новых владениях завелась грязь.

За ним шли двое слуг. Один — тощий, в сером, облезлом плаще, с лицом, напоминающим высохшую кору. Длинные пальцы нервно перебирали чётки из крошечных косточек. Другой — огромный, в потёртой медвежьей шкуре, с секирой на плече. Его лицо было бесстрастно, как у идола.

Оборотни завыли, но теперь в их звуке была ярость, смешанная со страхом.
— На-а-ши земли! — зарычал рослый.
— Ваши? — переспросил незнакомец. Его голос был тихим, но прозрачным и острым, как сосулька. — Интересно. А я думал, что это мои земли. С тех самых пор, как прежние хозяева... вымерли.

Он кивнул тощему слуге.
— Иней. Наведи порядок. Они пугают моего... гостя.

Тот, кого он назвал Инеем, склонил голову и улыбнулся. Улыбка была полна жёлтых, мелких зубов.

То, что произошло дальше, было не битвой. Это было избиение. Иней двигался неестественно быстро, его плащ мелькал, как крыло ночной птицы. Он не дрался — он разделывал. Его длинные ногти, похожие на обсидиановые лезвия, вонзались в горла, вспарывали животы. Кровь, тёмная и почти чёрная в лунном свете, хлестала на снег, застывая мгновенно. Один из оборотней, поменьше, взвыл, когда ему вырвали что-то из груди. Иней, держа в руке дымящийся, бурый комок, скривился.
— Сердечко. Маленькое, гнилое. На жаркое не пойдёт. — И швырнул его в сторону.

Великан же просто шёл напролом. Его секира описывала широкие, страшные дуги. От неё не уворачивались — от неё разлетались на куски. Он работал молча, методично, как дровосек. Брызги крови и более плотного материала летели во все стороны. Иней, отпрыгнув от одного такого взмаха, шикнул:
— Эй, Глыба! Осторожней с брызгами! Испачкаешь господина!

«Господин» — тот, в чёрном кафтане — стоял неподвижно. Лишь однажды он поднял руку, когда самый крупный оборотень попытался прыгнуть на него. Лёгкое движение пальцев — и тварь застыла в прыжке, скованная с ног до головы прозрачным, мгновенно наросшим льдом. Она рухнула и разбилась на сотни осколков с тихим, хрустальным звоном.

Через несколько минут всё кончилось. На поляне стояли ледяные статуи и лежали разорванные, обледеневшие останки. Воздух густо пах железом, смертью и ледяной свежестью. Я выполз из-под саней, весь трясясь. Передо мной стоял Он. Его кафтан был безупречно чист.

— Вы... кто вы? — выдавил я из пересохшего горла.
Он посмотрел на меня. В его голубых глазах на мгновение промелькнула тень чего-то древнего и печального, будто он вспоминал что-то своё, давно утраченное.
— Меня когда-то звали Константином, — сказал он. Просто. Но в самой этой простоте была тяжесть веков. — А теперь некоторые зовут иначе.

Я понял. Не умом, а костями. Передо мной стоял не человек. И не просто лесной дух. Стоял Царь. Той тьмы, что приходит после заката. Той стужи, что выжигает жизнь.
— Зачем... зачем вы это сделали?
— Они нарушали тишину моих владений, — ответил он, как будто это было очевидно. — А ты... ты оказался здесь. Это создаёт связь.

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как холод от него пробирает до самых костей.
— Жизнь — штука дорогая, купец. Особенно когда её сохраняют. Я сохранил твою. И этих твоих... калек. А потому предлагаю сделку. Честную. Ты едешь домой. Смотришь на свой очаг, на своих близких. На жену, на дочерей. — Он чуть помедлил, и его взгляд, казалось, видел сквозь меня, прямо в мой дом, к Аграфене, к девчонкам, к Василисе. — И думаешь — что в твоём мире для тебя самое дорогое? Не золото, не товар. То, без чего всё остальное теряет цвет и вкус. Понял?