Василиса Прекрасная

Глава 10: Исповедь и капкан

Отец вернулся тенью. Он пытался улыбаться, хлопал по плечу Луши и Ульки, но глаза его были пусты и смотрели куда-то сквозь них. Сквозь стены. Он молчал о той ночи, о том, что нажил, но эта ночь пожирала его изнутри, как червь.

Он начал кашлять. Не простудный кашель — сухой, рвущий, словно из глубины лёгких выдёргивали колючие ветки. На платке, который он прижимал к губам, оставались кристаллики инея. Я пробовала всё. Отвары из последних сушёных трав. Шепотки над водой. Выжигала узоры-обереги у его изголовья — сложные спирали, призванные вытянуть хворь. Кашель затихал на час, на два. Потом возвращался. Моя магия скользила по поверхности, не в силах дотянуться до ледяной занозы, вбитой в его душу.

Тишину разрушила мачеха. Как-то за ужином, когда отец закашлялся так, что его вырвало вперёд, и он едва не рухнул со скамьи, она поставила чугун со стуком, от которого все вздрогнули.
— Долго будешь травиться, Иван? — её голос был сладок, как забродивший мёд. — Дочка-то твоя, видно, вся в покойницу-мать. Иголкой машет, напевает, а отцу помочь не может. Или не хочет?

Это была не злоба. Это был крючок. Она чуяла в беде мужа свой шанс. Не помочь — управлять.

Отец поднял на неё мутный, запавший взгляд, потом посмотрел на меня. В его глазах было столько муки, стыда и отчаяния, что у меня внутри всё сжалось в ледяной ком.
— Молчи, Груня... — прохрипел он, давясь. — Не в ней дело... Ты же знаешь, что это мой долг! Ты же видишь!

Он не сказал имени. Боялся. Но в горнице все поняли. Мачеха усмехнулась узко, как будто он лишь подтвердил её догадку. Сестры замерли.

И тогда, под гнётом этой боли, под прицельным взглядом жены, он сломался. Он выговорил не сделку — а свой ужас.
— Он сказал... «самое дорогое»... — отец выдохнул, и его дыхание застыло в воздухе белым облачком. — Я думал, золото, лавку... Всё отдам... Но теперь-то я вижу... — Его взгляд, полный немой мольбы о прощении, скользнул по мне и упал на стол. — Он берёт не вещи. Он вынимает из тебя жизнь по кусочкам. Или... то, без чего жизнь не в жизнь.

Тишина после его слов была густой и звенящей. Мачеха не выглядела удивлённой. На её лице расцвела торжествующая, леденящая душу ясность. Она получила ответ. И инструмент.
— Так, — протянула она, и бархат в голосе стал ядовитым. — Значит, не ты виноват, а судьба-злодейка. А срок-то? Он срок-то назвал?
Отец молча потряс головой, снова закашлялся.
— Значит, придёт, когда захочет. Или когда то самое дорогое само в его лапы попадёт, — её взгляд, медленный и тяжёлый, как цепь, пополз по столу и впился в меня. — Что ж, Василисушка. Всё у тебя в руках. Иголка, ниточка, песенки. Может, узнаешь, что он там у отца твоего взыскать вознамерился? И спасешь. Или... готовься хоронить.

Это был не совет. Это был приговор. Отец застонал, поняв, в какую ловушку его исповедь загнала меня. Его кашель снова прорвался, теперь с хриплой, отчаянной нотой.