Василиса Прекрасная

Глава 12: Трясина-Память и царь-беглец

Старик Мирон вёл быстро, не оглядываясь. Его сгорбленная фигура, казалось, не шла, а скользила над снегом, не оставляя глубоких следов. Я едва поспевала, спотыкаясь о скрытые корни, цепляясь за колючие ветки. Лес вокруг был мёртв. Ни птичьего щебета, ни шороха зверька. Только скрип снега под моими лаптями, моё тяжёлое дыхание, вырывавшееся клубами пара, и этот ровный, мерзкий холод, исходящий от земли, от деревьев, от самого воздуха. Сумерки наступали стремительно, как будто серое небо проваливалось в чернильную гущу. Синий свет уступал место свинцовому, а затем и фиолетовому мраку. Ветра не было, и эта неподвижная, нависающая темнота была страшнее любой метели.

Он вёл меня не по тропе — троп здесь не было с той поры, как пришла эта зима. Мы петляли между валунами, спускались в овраги, где снег лежал нетронутым, пушистым саваном. Один раз я остановилась, чтобы перевести дух, и заметила на сосне странную метку — глубокий шрам от когтя, чересчур большой для любого зверя. Метка смотрела на меня, как слепой глаз.

Старик, не оборачиваясь, издал звук, похожий на сухое покашливание, но в нём слышалось предостережение.
— Не задерживайся. Здесь не любят чужаков. Особенно тёплых.

Его голос изменился. Гортаньый рык прорезал тишину, и я вздрогнула. Я поспешила за ним, сердце колотилось где-то в горле. Кукла под одеждой была единственным источником тепла, и её жар теперь казался почти болезненным, таким ярким на фоне всеобщего оледенения. Она не подавала знаков, молчала, будто затаилась.

Ночь окончательно вступила в свои права, когда мы вышли на край леса, вернее, на его гиблое место. Свет луны, бледный и холодный, пробивался сквозь редкую чащу, окрашивая снег в сизо-серебристый цвет. Именно тогда я почувствовала запах — сладковатый, тяжёлый, запах гниющей листвы и стоячей воды, пробивающийся сквозь морозную свежесть. Земля под ногами стала мягкой, зыбкой. Снег здесь лежал пятнами, обнажая чёрную, блестящую влагой почву.

Дед Мирон остановился на краю небольшого, но топкого болотца. Вода в нём была тёмной, как чернила, и покрыта странной, радужной плёнкой, отражавшей лунный свет. Он обернулся. В тусклом свете его лицо казалось ещё более древним, а глаза — теми самыми льдинками, но теперь в них плескалось что-то иное. Знакомое. Звериное.

— Жди здесь, — проскрипел он. И в этом скрипе было нечто неестественное, будто голосовые связки рвались, превращаясь во что-то другое.

Он шагнул в тень, за густую завесу плакучих ив. И началось.
Сначала послышался тихий, мокрый хруст, как будто ломаются старые, гнилые ветки внутри него. Его спина, сгорбленная и казавшаяся такой хрупкой, выпрямилась резко, с жутким щелчком позвонков. Он замер, и по его контуру пробежала дрожь, волнами, от пяток к макушке, содрогание, похожее на предсмертную агонию. Шуба на его спине внезапно натянулся, будто под тканью лопались и вырастали мускулы. Ткань зашипела, не выдержав, и порвалась с тихим, стонущим звуком.

Он упал на четвереньки. Не упал, а рухнул, и его тело начало пульсировать, менять очертания. Костлявые плечи вывернулись с хрустом суставов, став шире, зверинее. Пальцы, впившиеся в мерзлую землю, удлинились, посинели, и из их кончиков вылезли изогнутые, грязно-желтые когти. Лицо было хуже всего. Оно не плавилось, а ломало свою форму изнутри. Челюсть с громким, костным щелчком выдвинулась вперёд, нос сплющился и слился с ней, превращаясь в морду. Уши, похожие на сморщенные грибы, оттопырились и заострились. Кожа лопнула на висках и щеках, но крови не было — лишь темная, влажная плоть, из которой начала лезть жесткая, свалявшаяся шерсть, серая, как пепел. Его стариковские глаза, те самые льдинки, словно растаяли и закипели, превратившись в желтые, горящие точки ненависти.

Весь процесс занял не больше десяти секунд. Он встряхнулся, и с него слетели последние лохмотья шубы. Стоял уже не дед. Это был Клык. Высокий, сгорбленный, но мощный, с длинными руками, почти касающимися земли. Его дыхание вырывалось из пасти клубами пара, пахнущими падалью и мокрой шерстью. Он повернул к моей стороне свою новую, уродливую голову и издал звук — не рык, а низкое, гортанное урчание, полное обещания боли. Это был звук голода. Он бросил на меня взгляд, в котором не осталось ничего человеческого, только плотоядный, холодный расчет, и беззвучно скрылся в чаще.

Я осталась одна, парализованная ужасом, с колотящимся сердцем и ледяным комом в желудке. Ночное болото ожило, будто подчиняясь только что явленному зверству. Тишина здесь была иной — густой, вязкой, полной невидимого движения. Воздух дрожал от тихого, непрерывного жужжания, будто кто-то гигантский спит и тяжело дышит под землёй. Я прижалась спиной к толстой ольхе, стараясь не смотреть в тёмную воду. Ждала. Минуты тянулись, как смола. Лунный свет превращал болото в сюрреалистичный пейзаж из теней и блестящих, как уголь, лужиц.

А потом услышала вой. Не волчий. Другой — отрывистый, полный злой радости, с хрипотцой только что обретённой звериной глотки. Он раздался совсем рядом, слева. И тут же ответный — справа, более высокий, визгливый. Я вжалась в дерево, кровь стучала в висках. Из чащи, бесшумно ступая по мягкой земле, вышли они. Двое. Оборотни в разной стадии превращения. Один припадал на левую руку, превращённую в лапу с кривыми, грязными когтями, а правая ещё напоминала человеческую, но с слишком длинными пальцами. Другой щёлкал зубами — рядами мелких, острых, как иглы, зубов, и слюна, густая и тягучая, капала на снег, шипя и оставляя тёмные пятна. В их жёлтых глазах горел тот же огонёк, что и у Клыка. Охотничий. Голодный.

— Где проводничек твой, девица? — просипел тот, что с лапой, и его голос булькал, будто в глотке что-то мешало. — Кинул, поди? Не любит он свидетелей. Особенно когда ведёт свежий кусок прямо в пасть.

— Какая пасть? — я выдавила из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Рука сама полезла в узелок, к горсти пепла, единственной связи с теплом.
— А трясина-то наша разве не пасть? — захихикал второй, и этот смех был похож на лай больной собаки. — Самая что ни на есть голодная. Любит она тёпленьких, с кровью, что бьётся испуганно… давно не лакомилась. Иди, иди, не бойся… Клык велел тебя проводить. До самого горлышка.