Василиса Премудрая или Не стать женой Кощея

Глава 3

Сама же царевна укрылась в болоте, в самой гуще тростника, молясь про себя всем святым. Три дня и три ночи вихрь бушевал, вековые деревья сгибал пополам, словно былинки. На утро четвёртого дня всё стихло, и Василиса отважилась выйти из своего укрытия. Что же видит она? На том месте, где беседу с вороном вели, лежат три чёрных пёрышка с синим отливом…

В ту пору царь Тридесятого царства, что располагалось неподалёку от Василисиных земель, сильно захворал: кашель его мучил такой, что ни ночью, ни днём уснуть не мог. Никакие припарки и отвары не имели силы над болезнью, и хоть в слух челядь дворцовая про то не говорила, а каждый знал: недолго осталось царю-батюшке жить на белом свете. Вот позвал он к себе трёх сыновей и такую речь ведёт:

- Сыновья мои милые, вовсе я старым стал, с каждым днём всё хуже с здоровьишком-то… Жениться бы вам.

- А как же нам невесту выбирать, батюшка? – спрашивают сыновья.

- Возьмите-ка в руки по тугому луку, да по калёной стреле, и пустите стрелочку в синее небо. На чей двор стрела упадёт – там и ищите свою суженную.

Сказано – сделано: пустил стрелу старший сын, Пётр царевич, да недалёко она улетела – упала прямо под ноги капризной боярской дочери.

- Батюшка всегда говорил, что стрельба из лука – это не твоё. – послышался голос младшего, Ивана-царевича.

- Ещё посмотрим, что у вас с Фёдором выйдет.

Пустил стрелу средний сын, Фёдор-царевич. Упала стрела прямо напротив богатого купеческого дома, где жила сварливая купеческая дочь.

Вышел вперёд Иван-царевич, натянул тугую тетиву, да и отпустил стрелу в «свободное плавание». Полетела стрела через луга зелёные, через реки прозрачные, через леса непроходимые…

- Ну ты, Ванька, дал маху! Век теперь не найдёшь её! – покачал головой Пётр-царевич.

- Да уж. Видно, придётся тебе холостяком до седых волос остаться. – сочувственно вымолвил Фёдор-царевич.

- Да что мы тут сидим? Верно, заждались нас невестушки. – первым опомнился старший.

- Правду говоришь. – от души чихая, откликнулся средний – а ты, малой, не горюй, может, ещё найдёшь свою стрелу. – с тем и разъехались.

Долго ли, коротко ли, дошёл Иван-царевич до непроходимого болота. Видит, на кочке сидит зелёная лягушка в пупырышках в обнимку с его стрелой. Испугался парень не на шутку, хотел бежать обратно, да ноги в жиже болотной завязли.

- Ну, чего уставился? Смотри, глаза не прогляди. – насмешливо квакнула лягушка на чистом русском языке.

- А? Что? Это ты сказала?!

- Я. Кому ж ещё, кроме нас с тобой, тут говорить? В такую глушь мало кто заглядывает. – спокойно ответствовала лягушка – стрела-то твоя? На, держи. Она мне прямо в лоб прилетела. – и подала в руки оболдевшего Ивана-царевича его стрелу.

- Это… Как его… Спасибо. – выдавил из себя царский сын.

- Да не за что. А как ты умудрился так далеко её пустить? И зачем? – полюбопытствовала лягушка.

- Велел нам царь-батюшка по стреле пустить. Где она упадёт – там я и свататься должен. – ответил смущённо Иван.

- Ну, что ж поделаешь… раз батюшка твой так приказал – заверни меня в платок, снеси на царский двор. Да не смотри ты на меня с таким ужасом! Сама знаю, что не красавица, только сам в зеркало на досуге погляди: щёки все в веснушках, а худобе твоей сам Кощей Бессмертный позавидует! – от таких слов Иван-царевич себя потерял. Взял лягушку на ладонь, и, молча в платок завернув, пошёл обратною дорогой.

Первое, что услышала Василиса по прибытию во дворец, был чей-то оглушительный кашель. Казалось, ещё немного, и больной захлебнётся в этом кашле, утонет, точно в бурном потоке горной реки. Едва они с Иваном-царевичем добрались до покоев, где теперь ей предстояло жить, царевна осторожно поинтересовалась:

- Кто так хворает у вас во дворце?

- А тебе зачем знать? Ты что, лекарь, или знахарка? – Иван-царевич был на неё в большой обиде за слова, произнесённые ею на болоте: с самого детства братья посмеивались над ним из-за его худобы, говоря, что он ел мало каши, а теперь вот ещё и будущая невеста насмехается.

- Не лекарша я, и уж тем паче не знахарка. – словно не замечая обиды в голосе суженого, отозвалась Василиса – а кой-чего в травах понимаю.

- Да что ты можешь понимать? Тут и знахари знаменитые руками разводят. Уж и цыганку во дворец приглашали, чтобы карты раскинула, да всё без толку… Эх, видно, помирать батюшке, сорока лет не достигнув.

- Почему же? Принеси мне нужные травы к завтрашнему дню и станет лучше твоему отцу.

- Угробишь правителя – будешь по всей строгости закона отвечать. – пробурчал царевич, а сам думает: «Надо бы согласиться на её помощь – хуже, чем сейчас, уже всё равно не будет».

- Не боись, ядом поить не стану: живой, всё ж таки, человек. – усмехнулась Василиса. – надобно собрать цветки и листья Мать-и-Мачехи и заварить отвар. Принимать три раза в день, желательно тёплым.

- А ты откуда всё это знаешь? – уже безо всякой обиды полюбопытствовал юноша.

- Много будешь знать – скоро состаришься. – негромко отозвалась царевна: ещё не хватало первому встречному-поперечному рассказывать, как было дело с Кощеем.

Ночью, когда царский отпрыск мирно посапывал на пуховой перине, Василиса тихо сидела в плетёной из ивовых прутьев корзинке, на дно которой руками самого Ивана был постелен небольшой кусочек красного бархата. И вроде этот самый бархат был мягкий, и корзинка как раз по ней, но сон к девушке никак не шёл: невыносимо хотелось домой, в свои родные покои. Василиса даже начала тихо всхлипывать, словно малое дитя, которое потеряло в огромной ярморочной толпе свою матушку, но тут же устыдилась:

«Мне почти девятнадцать, женщина-крестьянка в мои годы имеет при себе около дюжины детей, ко мне уже даже свататься приходили, а я тут раскисаю, как квашня… не годиться так-то. – следом за этой мыслью последовала другая – а ведь Андрею, Кощееву-то посланнику, сейчас намного хуже приходится: в клетке, небось, сидит, или ещё где, похуже». – нащупала она в темноте чёрное вороново перо, (тут же оно лежало – еле уговорила Ивана с болота его прихватить, да и то обманом: сказала, что это оберег от дурного глазу) взяла в лапки пёрышко, потрогала. Мягче всякого шёлка! Чу? Будто кричит кто нечеловеческим голосом, стонет! Да нет, показалось… Или не показалось?