Васильки для попаданки

Глава 9. Мансфилд

Я выехала на рассвете, чтобы добраться до Мансфилда к обеду. Я плохо представляла себе, как выглядит бабушкино поместье, но в мыслях рисовала себе самые пасторальные картинки. Красивый особняк на холме, золотые поля, засеянные пшеницей, рожью или овсом, зеленые луга с пасущимися на них лошадьми, коровами и козами. Река или озеро с прозрачной водой, в которой видно плавающую аж на самом дне рыбу. Пастушки в пышных платьицах и рыбаки на лодках.

Но представшая моему взору картина была очень далека от нарисованной.

Возница высадил меня у кованых ворот — проржавевших и наполовину перекошенных. Открыть их у нас не получилось. Мой дорожный саквояж он поставил на дорогу, и вот теперь-то я порадовалась тому, что папенька разрешил мне взять с собой столь немного вещей. Потому что этот саквояж мне придется тащить самой.

Но когда экипаж развернулся и покатил в обратную сторону, сердце мое тревожно сжалось. Быть может, барон Лозен был прав, и я приехала сюда зря.

Но сожалеть о принятом решении сейчас не было никакого смысла. Карета уехала, и даже вздумай я сейчас вернуться назад, сделать это у меня не получилось бы. Отец ясно дал понять, что отправит за мной экипаж только после того, как я признаю свою ошибку. А делать этого я пока не собиралась.

От ворот тянулась дорога — неровная, узкая, по обочинам заросшая высокой травой.

А чуть в стороне виднелась деревня. Даже с такого расстояния была видна царившая там бедность. Глиняные дома с потемневшими от времени и дождей соломенными крышами, часть из которых явно пустовали.

Я торопливо отвела взгляд, подхватила саквояж и затопала по дороге.

Сам хозяйский особняк действительно стоял на небольшом холме. Но здание оказалось отнюдь не столь величественным, как я себе воображала. Оно было трехэтажным, с высокой темной крышей, из которой торчали несколько труб. Его нельзя было назвать изящным, и замысливший его архитектор скорее предпочитал практичность, нежели красоту.

Впрочем, в прошлом столетии оно наверняка смотрелось неплохо, но сейчас штукатурка на некогда белоснежном фасаде потрескалась и местами облупилась, и в эти трещины пробрался зеленый мох. А по ступеням крыльца, по которым когда-то поднимались дамы в шелковых платьях, теперь ползли лишь корни плюща.

Поднялась по этим ступеням и я. Взялась за ручку тяжелых кованых дверей. Те подались с трудом и поприветствовали меня протяжным скрипом.

Изнутри особняк был таким же потрепанным, как и снаружи — затянутые паутиной потолки, роспись на которых видна была уже плохо, подернутая плесенью ткань на стенах, ветхая мебель. Портреты со стен смотрели на меня с немым укором, словно это я была виновата в их плачевном состоянии. Они, конечно, еще помнили те времена, когда в этих залах звучали музыка и смех.

На полах всё еще был паркет из разных пород дерева, только теперь он немилосердно скрипел. А на столах и каминах стояли тяжелые бронзовые и латунные канделябры, давно уже не знавшие свечей. Сквозь мутные стекла окон едва пробивался слабый свет.

Я подошла к стоявшему у стены клавесину с изящным корпусом и тонкими резными ножками. Его крышка была расписана нимфами, пастухами и золотыми облаками на голубом небе в стиле рококо. Краска уже поблекла, а поверхность была подернута тонкими трещинами — словно время оставило сеть морщин на этом музыкальном инструменте.

Но клавесин всё еще кажется живым. И он тоже наверняка помнит многое — и балы, и тихие семейные вечера. И те изящные женские руки, которые никогда больше не коснутся его клавиш.

Эта картинка была столь грустной, что я прослезилась. И когда я полезла за платком в бархатную сумочку, что на цепочке висела на моей руке, я услышала чьи-то шаги. Резко обернулась.

У дверей стояла женщина в грубом платье из выцветшей коричневой ткани и сером переднике, испачканном золой и мукой. Волосы ее были убраны под чепец, но из-под него выбивались несколько непослушных темных прядей. Лицо было бледным, с легким румянцем на скуластых щеках. Тонкие потрескавшиеся губы напряженно застыли. А во взгляде усталость смешивалась с удивлением.

— Сударыня…

Она не знала, как ко мне обратиться, и теперь ждала, что я назову себя.

— Я — Даниэла Лозен! — я не знала, скажет ли ей что-то это имя.

Но оно явно сказало. Потому что лицо ее просветлело, а губы растянулись в некоем подобии улыбки. Она изобразила не слишком умелый книксен и сказала:

— Добро пожаловать домой, мадемуазель!

И вот, что было странным — ее слова отнюдь не показались мне чем-то искусственным, напускным. Всё во мне вдруг отозвалось на них.

Мне и самой показалось, что я приехала домой. И пусть я никогда прежде не бывала здесь. И пусть на самом деле я вовсе не была Даниэлой Лозен. Всё это вдруг стало неважным.

А важным был лишь тот трепет, что я ощущала в груди. Потому что дом не всегда там, где ты родился и вырос. Он там, где твое сердце.

Дорогие читатели! Хочу рассказать вам еще об одной чудесной книге нашего литмоба - от Алены Цветковой

"Помещица"

https://litnet.com/shrt/jv6v