Вася Красина и Замочная скважина

Право на спасение и неприятная правда

Итак, Шурзин Тимур. Умный, мог быть успешным, счастливым мужчиной, если бы не одно «но». Он — абьюзер, и едва не довел беременную жену до самоубийства. Чуть не потерял двух детей, а когда жена от него все же сбежала, (не без помощи бюро, надо отметить), вступил на роковую ветку судьбы. Если ничего не исправить, то совсем скоро Тимур допустит грубейшую ошибку на службе, которая приведет к гибели более двухсот человек.

Прошло уже больше двух недель с момента, как Алия бросила мужа и переехала к маме, а мое желание предотвратить трагедию так и повисло в воздухе. Кивок Бурова — вот, пожалуй, и все, что удалось получить от начальства. Воодушевленные слова Глеба, что мы «будем решать», так и остались словами.

Сначала я молча ждала. Но когда увидела, что никому нет дела ни до Шурзина, ни до гибели лайнера, начала сомневаться в успехе выбранного курса. Даже молчаливое согласие Бурова виделось теперь не как твердое «да, мы этого так не оставим», а скорее как «да, оставим». Еще и тренинг этот… «Замочная скважина» — как дополнительный знак невмешательства.

— Михаил, у меня есть вопрос, — произнесла я, привлекая внимание. — Время идет. Совсем скоро Тимур допустит ошибку, а мы ничего не придумали.

— Шурзин все еще не наш клиент, — ответил Буров. — Почему мы должны ему помогать?

— Алия тоже не была нашей клиенткой. За нее попросила подруга.

— И заплатила за наши услуги. Но даже в этом случае мы влияли на Шурзину косвенно, подстраивая обстоятельства. Пока ты не вмешалась со своей правдой. Твоя попытка прямо повлиять на клиентку могла привести к непоправимому.

— Но не привела же!

— Не привела. Считай, тебе повезло.

Михаил пристально смотрел мне в глаза, я отвечала ему тем же. Упрямая и недовольная, надеялась, что смогу повлиять на начальство, вызвать в нем хоть немного сочувствия или стыда. Авиакатастрофа из-за ошибки Тимура разве не форс-мажор, вызванный исправлением судьбы его жены?

Уверенность в том, что это бюро где-то допустило ошибку, крепла с каждой минутой. Мы должны были сработать как-то иначе, изменив ситуацию. У нас ведь есть знания и опыт. А раз уж случился форс-мажор, то мы должны сделать все, чтобы ошибку исправить.

Но Буров, кажется, думал иначе. А еще понимал, какие мысли неслись табунами в моей рыжей головушке. Потому что вдруг улыбнулся и махнул рукой, приглашая присесть. Дождавшись, когда я сяду в кресло, он разместился напротив и продолжил спокойнее, чем прежде:

— Послушай, Василиса. Ты должна понимать, что есть действия, направленные на изменение реальности. А есть действия, направленные на изменение человека. Мы можем косвенно влиять как на реальность, так и на человека. А можем влиять прямо, меняя реальность или человека. Но в каком случае бюро имеет право прямо влиять на человека, руководствуясь принципом свободы выбора? И вообще, зачем существует бюро?

Уел. На эти два вопроса нельзя ответить неправильно.

Буров ждал. Ждали мои коллеги, что не успели уйти, а теперь внимательно следили за нашей беседой.

— Мы можем прямо влиять на человека, если у нас есть его согласие, — ответила я на первый вопрос. Пришлось ответить и на второй: — Бюро работает с теми, кто хочет меняться.

— Верно. Или с теми, за кого платят. Но в этом случае мы ограничены. Мы можем попытаться изменить реальность, прямо или косвенно влияя на нее, или косвенно повлиять на человека, чтобы изменить его Путь. Так было с Алией до твоего прямого вмешательства. Так было с Петей Филиным, пока он и его мать не дали прямое согласие. Ты работаешь в бюро не так долго, но я надеюсь, этот разговор больше не повторится.

— Как можно быть таким… меркантильным? — Я не желала сдаваться. — Речь сейчас не только о Тимуре, но и о пассажирах лайнера, который в будущем разобьется! Если мы об этом узнали, может, это от Вселенной нам знак, что нужно все изменить?

— Может, знак. А, может, и нет. Меняя настоящее, ты меняешь будущее. Пространство вариантов огромно. В новых обстоятельствах Тимур допустит ошибку. Но, если бы Алия и дети погибли, Тимур мог точно так же ошибиться, испытывая уже другие эмоции. Можешь ли ты утверждать, что этого никогда не произошло бы?

— Нам уже не узнать, как развивались бы события после гибели Алии и детей. А люди в лайнере не виноваты! — Я уперто стояла на своем.

— И у них будет свой выбор и обстоятельства. Уж, поверь. Погибнет тот, кому пора уйти.

Этот разговор с Буровым хоть и прояснил основные моменты, но, в сущности, для меня ничего не решил. Смирения не наступало. Ну не могла я принять с миром то, что мой шеф подписал приговор Тимуру, который наверняка сядет в тюрьму, когда выяснится причина аварии, а еще — сотням простых людей. Взрослых и детей, что сядут в тот злосчастный день в самолет и полетят в отпуск. Или домой. Или в командировку.

Да. Согласия от Тимура на вмешательство в его судьбу не было. Мы не знакомы, а если даже познакомимся, то вряд ли Шурзин поверит мне. А то и поднимет на смех. Вспомнить только, как отвратительно он поступил с Алией, уничтожив визитку бюро.

Вот так я и зашла в тупик, из которого не видела выхода. Часть меня внутри уже горевала от неспособности повлиять на реальность. Часть надеялась, что, как только в программе Глеба сформируется точная дата события, у меня появится план.