Вдова по недоразумению!

Глава 1.

Глава 1

Траурный стол
Шаги Мадлен по коридору были тихими — не потому что она старалась «не шуметь», а потому что тело, ещё чужое и слишком молодое, само выбирало осторожность. Под подошвами — гладкие доски, натёртые до матового блеска; не зеркальные, но такие, что в них угадывались пятна света от свечей и тени от высоких подсвечников. Воздух держал в себе смесь запахов, от которых в XXI веке у неё непременно заболела бы голова: восковая сладость, сухая лаванда из саше, терпкая розовая вода и ещё — тонкая кислинка увядающих цветов. Похоронные букеты не бывают живыми долго.
Служанка — Жанна — шла на полшага сзади. Невысокая, тонкая, с руками, привыкшими к работе: костяшки чуть красные, ногти короткие, аккуратно вычищенные. Чепец сидел на голове ровно, но по тому, как она то и дело поправляла ленту под подбородком, Мадлен видела: у девушки дрожат пальцы.
— Если вам тяжело, мадам… — тихо начала Жанна и тут же проглотила остальное.
Мадлен повернула голову. На секунду задержала взгляд на лице служанки — красные глаза, припухшие веки, губы, которые будто хотели сказать лишнее и боялись.
— Мне не тяжело спускаться, Жанна, — сказала Мадлен ровно. — Мне тяжело слушать людей, которые считают чужое горе удобной паузой.
Жанна не улыбнулась — ей было не до улыбок, но в уголках глаз появилось что-то похожее на облегчение. Она кивнула.
На площадке лестницы стояла высокая керамическая ваза с белыми цветами. Вблизи видно было, что вода в ней мутновата, а на стеблях — тёмные срезы. Мадлен отметила это автоматически, как отмечала в кабинете любые мелочи: мутная вода — признак того, что никто не менял её с утра. В доме траур. В доме гости. В доме, где хозяйка «в обмороке», порядок держится только на привычке слуг и на страхе перед чужими приказами.
Она спустилась на первый пролёт. Деревянные перила были гладкие, тёплые от ладони — кто-то недавно держался здесь, не обязательно она. Внизу слышались голоса. Не громкие, но и не настолько тихие, как полагается в доме после похорон. В них были деловитость и раздражение, как у людей, которым пришлось ждать дольше, чем они рассчитывали.
Внизу, в холле, пахло мокрой шерстью: гости снимали плащи. Где-то звякнула пряжка. В камине потрескивали дрова — звук сухой, спокойный, почти домашний. Но по тому, как резко обрывались фразы, когда кто-то входил или проходил мимо, Мадлен понимала: здесь не домашний разговор. Здесь распределяют роли.
На последней ступени её встретил высокий мужчина средних лет в тёмном камзоле, с сединой у висков и лицом, на котором годы оставили не мягкие морщины улыбок, а складки ответственности. Он остановился почтительно, но не суетливо.
— Мадам, — сказал он и склонил голову. — Я — Пьер Лемуан, управляющий покойного господина. Votre serviteur. — «К вашим услугам».
Французские слова легли на слух естественно. Мадлен ответила так же спокойно:
— Enchantée, monsieur Lemoine. — «Очень приятно, господин Лемуан». — И спасибо, что дом держится.
Его глаза — серые, внимательные — на секунду задержались на её лице. Мадлен увидела, как в этих глазах мелькнула осторожная проверка: мадам в себе или нет. Дальше — короткое уважение. Управляющий слышал, что она «потеряла сознание от горя», но по её голосу и взгляду понял: перед ним не обморочная кукла.
— В столовой вас ждут, мадам, — сказал Лемуан. — Я позволил себе распорядиться, чтобы всё было… как вы любили. Но… — он сделал паузу, и Мадлен уловила в ней слово «они».
— Я понимаю, — сказала Мадлен. — Сколько их?
Лемуан чуть наклонился, словно отвечал на вопрос о военном положении.
— Ваш брат, месье Этьен де Рошфор, с супругой и двумя старшими детьми. Ваши родители — месье Арман де Рошфор и мадам Колетт де Рошфор. Нотариус — мэтр Жирар. И ещё… — он замялся. — Две тётушки. Они приехали «поддержать».
Мадлен очень хорошо знала, что означает «поддержать», когда к дому подъезжают кареты и в холле пахнет мокрой шерстью.
— Благодарю, — сказала она. — Жанна, вы останетесь поблизости. Не в дверях, не за спиной. Просто поблизости.
— Oui, madame. — «Да, мадам», — прошептала Жанна.
Мадлен сделала ещё один вдох. Воздух в холле был плотнее, чем наверху, — больше людей, больше запахов: табак, духи с пряной нотой, сладкий помандер, которым кто-то натирал перчатки. И поверх всего — траур: чёрные ткани, чёрные ленты, чёрные взгляды.
Она прошла по коридору к столовой. На стенах висели портреты — мужчины в париках, женщины с жемчугом на шее. Мадлен не задерживалась на них взглядом, но фиксировала: дом не бедный. Дом привык к статусу. Дом привык, что здесь распоряжаются. И сейчас в этот привычный порядок пытаются встроиться те, кто считает, что хозяйка — не хозяйка, а ресурс.
Дверь в столовую была приоткрыта. Оттуда тянуло запахом еды — не праздничной, но богатой: густой бульон, запечённая птица, хлеб с тёплой коркой, сыр, вино. Траур трауром, а аппетит у манипуляторов всегда в порядке.
Мадлен вошла.
Столовая была большой, с высоким потолком и тяжёлыми портьерами. На длинном столе — белая скатерть, на ней — серебро и фарфор, свечи в канделябрах, блюда, расставленные ровно. Чёрные ленты на спинках стульев, чёрные салфетки, аккуратно сложенные, будто траур можно свернуть в форму.
У стола сидели люди. Они повернули головы почти одновременно — как стая, заметившая движение. В этот момент Мадлен увидела всё сразу, быстро и отчётливо: кто сидит ближе к главному месту, кто отодвинул тарелку, кто держит вилку, будто это перо, кто уже успел налить себе вина.
Её брат — Этьен — поднялся первым. Высокий, плечистый, с лицом человека, который привык говорить громко и так, чтобы его слушали. Чёрный костюм сидел на нём хорошо, но траурная лента на рукаве выглядела как декоративный элемент, не как знак уважения. В его глазах не было скорби. Было ожидание.
— Мадлен, наконец-то, — сказал он. — Мы уже начали волноваться. Ты так напугала мать.
Мадлен перевела взгляд на мать — мадам Колетт. Женщина лет пятидесяти, ухоженная, с идеально уложенными волосами под кружевным чепцом. На шее — жемчуг. Лицо у неё было печальное ровно настолько, насколько это прилично. Глаза — внимательные, прицельные.
Отец — Арман — сидел чуть в стороне, с прямой спиной, с рукой на подлокотнике. У него было лицо человека, который привык к тому, что решения принимаются не эмоциями, а расчётом. Он смотрел на Мадлен так, как смотрят на документ, который нужно будет подписать.
Нотариус — мэтр Жирар — сидел ближе к торцу стола, с папкой у локтя. Папка была из тёмной кожи, тяжёлая, как маленький гробик для чужих прав. Мадлен поймала его взгляд: осторожный, профессиональный. Он не был родственником. Он был инструментом. Вопрос только — в чьих руках.
Две тётушки — две одинаковые женщины с одинаковыми носами и одинаковыми кружевными воротничками — смотрели на Мадлен с выражением сочувствия, которое не доходило до сердца. Сочувствие у них было формой участия в спектакле.
Мадлен подошла к своему месту. Села. Спина прямая. Руки спокойно легли на стол. Она заметила, как у матери дрогнули пальцы — будто та ожидала, что дочь начнёт плакать, хвататься за грудь, просить поддержки. Мадлен не сделала ни того, ни другого.
— Спасибо, что вы пришли, — сказала она ровно. — В трауре это особенно… удобно.
Этьен улыбнулся, не уловив яда — или делая вид, что не уловил.
— Мы семья, — произнёс он громко. — Мы обязаны быть рядом. И, конечно, помочь тебе разобраться с делами. Ты сейчас не в состоянии думать о бумагах.
— Я всегда думаю о бумагах, — сказала Мадлен. — Это моя профессия.
Мать мягко подняла ладонь.
— Мадлен, не будь резкой. Ты пережила страшный удар. Ты… — она сделала паузу и опустила глаза, будто подбирала правильный оттенок жалости, — ты всегда была такой чувствительной.
Мадлен чуть приподняла бровь. Внутри неё шевельнулась чужая память — мягкая, покорная, привыкшая верить матери. Но эта память теперь была как чужая одежда: знаешь, что она твоя по документам, но она жмёт в плечах.
— Я чувствительная, да, — сказала Мадлен. — Особенно к попыткам управлять мной.
Тётушки переглянулись. Отец кашлянул — коротко, как предупреждение.
— Дочь, — сказал он, — мы говорим о твоём благе. И о благосостоянии семьи. Ты знаешь, как устроен мир. Одна женщина с таким состоянием — мишень. А ты… — он посмотрел на неё долго, — ты теперь… одна.
Мадлен не дрогнула. Слово «одна» в XXI веке она слышала столько раз, что оно давно потеряло власть.
— Я не одна, — сказала она. — У меня есть дом. И есть закон.
Мэтр Жирар чуть шевельнул пальцами, словно отмечая про себя: интересная формулировка.
Этьен сел, но подался вперёд, словно хотел зайти с другого угла.
— Давай говорить прямо, — сказал он. — Ты потеряла мужа. Мы все скорбим. Но жизнь продолжается. Нужно решить, что делать с землями. Их много. Они требуют управления. Ты же понимаешь, что женщине… — он сделал паузу, будто выбирая слово, — трудно.
Мадлен посмотрела на него так, как смотрела на клиента, который пытается объяснить, что «жена сама виновата».
— Землями управляет не пол, — сказала она. — Землями управляют цифры и люди. У меня есть управляющий.
Лемуан стоял у стены, как положено. Но Мадлен видела, как у него напряглась линия челюсти: он слышал, куда ведут разговор.
— Управляющий — это хорошо, — вмешалась мать мягко. — Но управляющий слушает приказов. А приказ… — она наклонила голову, — должен быть разумным. Ты сейчас… — снова эта пауза, — в состоянии… слабости.
— Слабость — это когда человек отдаёт своё имущество тем, кто громче просит, — сказала Мадлен. — Я таким не занимаюсь.
Тётушка слева театрально вздохнула.
— Бедная девочка… она не понимает… — прошептала она так, чтобы слышали.
— Я всё понимаю, — спокойно сказала Мадлен и посмотрела на тётушку. — Просто у меня другие выводы.
Этьен хлопнул ладонью по столу — не сильно, но достаточно, чтобы серебро чуть звякнуло.
— Ты ведёшь себя странно, Мадлен. Совсем не как ты.
Мадлен улыбнулась. Улыбка была тонкая, почти дружелюбная — и от этого опаснее.
— Возможно, я наконец-то стала как я.
Отец поднял взгляд.
— Мадлен, — сказал он холоднее, — мы не враги. Мы твоя семья. Тебе нужно подумать о будущем. Ты молодая вдова. Тебе придётся снова выйти замуж. Так устроено.
Мадлен почувствовала, как в груди шевельнулась чужая боль — воспоминание о покойном муже. Тёплая, липкая, не её. Она не дала ей подняться к горлу.
— Моё будущее — не ваш проект, — сказала она.
Мать резко вдохнула, будто дочь ударила её по щеке.
— Как ты смеешь…
— Я смею, мама, — ответила Мадлен. — Я вдова. Это даёт мне право на траур, на тишину и на управление своим имуществом. Не на вашу опеку.
Мэтр Жирар кашлянул очень тихо. Он, возможно, хотел остановить разговор, потому что понимал: сейчас могут быть сказаны слова, которые потом станут уликами.
Этьен снова подался вперёд.
— Хорошо, — сказал он, и голос его стал мягче, опаснее. — Давай по-доброму. Мы предлагаем разумное решение. Продать часть земель. Оставить тебе дом и содержание. Остальное вложить так, чтобы тебе было легче. Мы… — он улыбнулся, — возьмём на себя заботы.
Мадлен посмотрела на блюда на столе. На хлеб, который кто-то уже надломил. На бокал вина у брата, который был налит почти до половины. У людей, которые скорбят, редко бывает такой уверенный аппетит.
— То есть вы предлагаете мне стать иждивенкой на собственном имени, — сказала она.
— Ты всё переворачиваешь, — вмешалась мать. — Мы лишь хотим оградить тебя от ошибок.
— Ошибок вроде «отдать деньги тем, кто их хочет»? — уточнила Мадлен.
Отец резко поставил бокал. Стекло звякнуло.
— Довольно, — сказал он. — Ты переходишь границы.
Мадлен повернула голову к нему. Взгляд спокойный, голос ровный.
— Границы мои. И я их обозначаю.
Тётушки переглянулись снова. Мать поджала губы.
— Она… — прошептала мать, глядя на отца, — она не в себе. Я говорила, что горе может повредить разум.
Этьен подхватил мгновенно, словно ждал этой реплики.
— Может, стоит позвать доктора? — сказал он, слишком громко. — А то… — он сделал паузу, — в городе есть… maison de santé. — И тут же, будто специально, добавил с усмешкой: — «Дом здоровья». Некоторые называют его иначе.
Мадлен почувствовала, как по спине прошёл холодок. Не страх — злость. И ещё — профессиональная ясность. Они готовы. У них есть схема. «Сестра не в себе» — значит, можно поставить опеку. Опека — значит, можно подписывать бумаги за неё.
Она подняла вилку. Положила её обратно. Посмотрела на каждого по очереди — медленно, без суеты. Она видела: мать избегает прямого взгляда, отец держит подбородок выше, брат наслаждается моментом, тётушки уже мысленно рассказывают соседям историю «бедной Мадлен». Нотариус смотрит на руки Мадлен — проверяет, дрожат ли.
Мадлен взяла чашку. Отпила глоток воды. Поставила чашку так, чтобы звук был чётким, слышным.
— Вы сейчас всерьёз обсуждаете мою недееспособность? — спросила она.
Этьен развёл руками.
— Мы обсуждаем твоё состояние. Ты же видишь: ты ведёшь себя… иначе.
Мадлен кивнула.
— Да, иначе.
И вдруг, не повышая голоса, она сказала:
— Жанна.
Служанка появилась у двери так быстро, будто стояла там всё время.
— Mademoiselle, — сказала Мадлен и тут же поправила себя на русском, чтобы не дать им преимущества: — Жанна, принесите мне другую тарелку. Эта… — она чуть коснулась пальцем края своей тарелки, — мне не нравится.
На секунду за столом повисла пауза. Люди не поняли. Они ожидали слёз или обморока. Они не ожидали, что вдова будет обсуждать тарелку.
Жанна кивнула и исчезла.
Этьен усмехнулся.
— Вот видите, — сказал он отцу. — Она цепляется за мелочи. Это признак…
Мадлен не дала ему закончить. Она взяла свою тарелку обеими руками — спокойно, без рывка — и одним движением опустила её на край стола так, что фарфор с сухим треском раскололся. Звук был короткий, резкий. Осколки разлетелись по скатерти. Один маленький кусочек ударился о серебряную ложку и звякнул.
Тишина стала плотной. Даже огонь в камине теперь слышался отчётливее.
Все смотрели на неё. Мать открыла рот. Тётушка прикрыла губы ладонью. Отец замер, будто его ударили. Этьен побледнел — не от страха, от неожиданности. Нотариус резко выпрямился.
Мадлен вытерла пальцы о салфетку — медленно, аккуратно, как после подписи под важным документом. Потом подняла глаза.
— Собрались, — сказала она спокойно. — И чтобы в течение часа духу вашего здесь не было.
Мать ахнула.
— Мадлен! Ты… ты что творишь?!
— Я творю порядок, мама, — ответила Мадлен. — В моём доме.
Этьен вскочил.
— Ты не имеешь права! Мы семья! Мы…
— Вы — гости, — перебила Мадлен. — Гости, которые пришли не поддержать, а делить. У меня траур. У меня похороны ещё в костях и в горле. А вы обсуждаете продажу моих земель и мой «дом здоровья». Вы либо глупы, либо наглы. Я выбираю думать, что вы наглы. Так проще.
Отец поднялся. Голос его стал низким.
— Дочь, — сказал он, — ты сейчас на грани скандала. Ты позоришь имя.
Мадлен чуть наклонила голову, словно слушала выступление в суде.
— Имя позорят те, кто в траурной столовой делит наследство, — сказала она. — А я его защищаю.
Тётушка пискнула:
— Она сошла с ума…
Этьен, словно ухватившись за спасательный круг, сказал резко:
— Да! Вот! Это и есть! Отец, мама, вы слышите? Она угрожает семье, бьёт посуду… Это ненормально. Надо доктора. Надо… — он произнёс уже громче, чтобы слышали слуги у дверей, — надо вызвать людей, которые умеют обращаться с такими состояниями!
Мадлен смотрела на него спокойно. Потом повернулась к нотариусу.
— Мэтр Жирар, — сказала она. — Вы слышали?
Нотариус кашлянул, словно пытался выиграть секунду.
— Я… я слышал, мадам.
— Отлично, — сказала Мадлен. — Тогда вы слышали и другое. Мой брат публично предлагает объявить меня недееспособной. В доме после похорон. На основании того, что я отказалась продавать землю.
Этьен побагровел.
— Ты всё переворачиваешь!
Мадлен не подняла голоса.
— Давайте вызовем власти, — сказала она. — И стражу. И пусть они послушают, как вы заботитесь обо мне. Заодно расскажем им, сколько раз я была замужем — и сколько раз я воспользовалась хотя бы одним наследством после мужа. А то почему-то все считают меня жадной.
Мать побледнела так, будто Мадлен вынесла наружу не слова, а нож.
— Ты не посмеешь…
— Посмею, — сказала Мадлен. — Я адвокат. Я умею жить в суде.
Отец резко шагнул вперёд.
— Ты угрожаешь собственной семье?
Мадлен посмотрела ему прямо в глаза.
— Я предупреждаю, — сказала она. — Разница существенная.
В этот момент в столовую вошёл Лемуан. Двигался быстро, но без суеты. В руках — новая тарелка. Он остановился, увидев осколки на скатерти. На секунду его взгляд задержался на лице Мадлен — и Мадлен увидела: он понял. Он понял, что она держит дом.
— Мадам, — сказал Лемуан и поставил тарелку на край стола, подальше от осколков. — Прикажете?
Мадлен повернулась к нему.
— Прикажу, — сказала она. — Пьер, позовите людей, чтобы убрали здесь. И приготовьте кареты. Пусть моя семья уедет.
Этьен сделал шаг, будто хотел возразить Лемуану, но управляющий даже не посмотрел на него. Его взгляд был на Мадлен. Это был взгляд человека, который служит дому и хозяйке, а не гостям.
— Как скажете, мадам, — ответил Лемуан.
Мать всплеснула руками.
— Арман! — обратилась она к отцу, — ты видишь?!
Отец стоял неподвижно. Лицо у него было жёстким. Он смотрел на Мадлен долго — будто пытался найти в её чертах прежнюю покорную дочь. Не нашёл.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он наконец. — Мир не любит женщин, которые думают, что могут быть сильнее семьи.
Мадлен спокойно кивнула.
— Мир не любит женщин вообще, — сказала она. — Но я не собираюсь ему нравиться.
Тётушки поднялись, шурша чёрными юбками. Одна из них прошипела:
— Это всё от гордыни…
Мадлен посмотрела на неё.
— Это от здравого смысла, — ответила она.
Этьен задержался на секунду, словно хотел сказать что-то особенно ядовитое. Его жена — мадам Элоиза — сидела молча всё это время, с напряжённой улыбкой, которая не менялась ни на секунду. Она впервые подняла взгляд на Мадлен — и в этом взгляде Мадлен увидела не сочувствие, не ненависть, а расчёт: «Если она такая, значит, с ней надо иначе».
— Мы не закончили, — процедил Этьен.
— Мы даже не начинали, — сказала Мадлен. — Вы просто ошиблись адресом.
Он отвернулся, резко, и пошёл к выходу. Дети, которых Мадлен почти не замечала, потянулись за ним. Элоиза поднялась последней — плавно, с достоинством, как женщина, которая привыкла держать лицо в любой ситуации. У двери она на секунду остановилась и сказала негромко, почти ласково:
— Vous êtes très… surprenante, ma chère. — «Вы очень… удивляете, дорогая».
— Это полезное качество, — ответила Мадлен так же негромко. — Оно спасает имущество.
Элоиза моргнула, будто не ожидала такого ответа, и ушла.
Когда дверь закрылась, воздух в столовой стал легче. Не потому что «комната вздохнула» — Мадлен не позволила бы себе таких мыслей, — а потому что людей стало меньше, а вместе с ними ушёл шум и липкая жадность, которая висела над столом, как дым.
Мадлен сидела ещё секунду. Пальцы у неё были чистые, но она всё равно вытерла их салфеткой — привычка контроля. В груди всё ещё жила чужая скорбь, как тяжёлый камень. Но поверх неё лежала другая реальность: она здесь, она в прошлом, и против неё уже выстроили схему. Значит, она должна выстроить свою.
— Мадам… — тихо произнёс мэтр Жирар. Он всё ещё сидел, не решаясь подняться без разрешения. — Позвольте…
Мадлен повернулась к нему. Взгляд спокойный.
— Вы остались, — сказала она. — Значит, либо вы смелый человек, либо вы просто нотариус.
Он нервно улыбнулся.
— Я… предпочитаю думать, что я профессионал, мадам.
— Прекрасно, — сказала Мадлен. — Тогда вы понимаете, что моя семья вернётся. Не сегодня — завтра. И они попытаются лишить меня управления.
Мэтр Жирар опустил взгляд на папку.
— Существуют процедуры, мадам.
— Я знаю, — сказала Мадлен. — И я хочу быть готовой. Скажите мне: где документы моего брака, где завещание покойного, где описи имущества, где бумаги по землям. Всё.
Нотариус чуть побледнел.
— Это большой объём, мадам. И… — он запнулся, — некоторые бумаги находятся у меня. Некоторые у управляющего. Некоторые… — он посмотрел на неё осторожно, — ранее… ваш брат проявлял интерес.
Мадлен улыбнулась. На этот раз улыбка была совсем без тепла.
— Он проявлял интерес к моим деньгам. Это не новость.
Мэтр Жирар кашлянул.
— Вы желаете, чтобы я принёс бумаги сегодня?
— Нет, — сказала Мадлен. — Сегодня я желаю, чтобы вы ушли. И чтобы вы запомнили: любые действия против меня — это не «семейная забота», а юридическая атака. Вы будете свидетелем.
Нотариус поднялся.
— Bien, madame. — «Хорошо, мадам», — сказал он тихо. — Я… — он сделал паузу, — сочувствую вашей утрате.
Мадлен почувствовала, как внутри поднялась чужая слеза — не её. Она удержала лицо.
— Спасибо, — сказала она. — Это единственное, что сейчас уместно.
Когда мэтр Жирар ушёл, Мадлен осталась с Лемуаном и Жанной. Слуги уже убирали осколки: белая скатерть была испорчена, но люди работали молча, быстро, словно это была обычная неприятность.
Лемуан подошёл ближе.
— Мадам, — сказал он тихо, чтобы не слышали лишние уши, — вы… изменились.
Мадлен посмотрела на него. Ей хотелось сказать правду. Но правда в таких местах бывает смертельной.
— Я пережила похороны, — сказала она. — Это меняет.
Лемуан не спорил. Он лишь кивнул.
— Внизу, в кабинете покойного господина, есть сейф с бумагами. Ключ был у него. Теперь… — он сделал паузу, — теперь он у меня. По распоряжению господина.
— Он доверял вам, — сказала Мадлен.
— Да, мадам, — ответил Лемуан. — И… — он чуть наклонился, — если позволите, я скажу прямо. Ваш брат не впервые приезжает сюда с вопросами. И ваши родители… тоже.
Жанна резко вдохнула, будто испугалась, что управляющий говорит слишком много. Но Мадлен не остановила.
— Сколько времени у меня, Пьер? — спросила она.
Лемуан понял вопрос правильно.
— День. Может быть два. Они захотят действовать быстро, пока вы «в горе».
Мадлен кивнула.
— Значит, завтра утром мне нужен доктор, — сказала она. — Тот, кто может дать заключение о моём здравом уме. Не человек моего брата. Не человек моих родителей. Независимый.
Лемуан не удивился. Он словно ждал этой просьбы.
— Есть доктор Бомон, мадам. Он приезжал к господину. Человек осторожный. И… — он посмотрел на неё внимательно, — он не любит, когда его пытаются использовать.
— Прекрасно, — сказала Мадлен. — Пригласите доктора Бомона.
Жанна тихо спросила:
— Мадам… вы правда… вы правда выгоните их навсегда?
Мадлен посмотрела на служанку. В глазах Жанны было не любопытство — надежда. Слуги всегда чувствуют, когда власть в доме меняется, и всегда знают, кто делает жизнь невыносимой.
— Я выгоню тех, кто пришёл грабить, — сказала Мадлен. — Но навсегда… — она сделала короткую паузу, — навсегда будет решать закон.
Жанна кивнула, сжала губы. Ей это понравилось.
Мадлен поднялась. Тяжёлое чёрное платье тянуло вниз, будто напоминало о трауре, но Мадлен не позволила ткани диктовать ей настроение. Она пошла к двери, ведущей в кабинет покойного мужа. По пути взгляд её скользнул по окну: во дворе уже слышались шаги, скрип гравия, голоса. Семья уезжала. Кареты отъезжали. Они увозили с собой злость и планы.
Мадлен остановилась на пороге кабинета и увидела — на столе лежит перо, рядом — чернильница, книги в кожаных переплётах, счёты, пачки писем, аккуратно перевязанные лентами. На полке — несколько томов с юридическими трактатами. Она провела пальцем по корешку и прочитала название. Слова были французские, но смысл легко складывался.
Её острый ум, привычный к анализу, уже строил схему.
Здесь были правила. Здесь были люди, которые привыкли ломать женщин словами «ради твоего блага». Здесь были «дома здоровья», куда прятали тех, кто мешал делить наследство.
Мадлен села за стол. Положила ладони на холодную поверхность дерева. Вдохнула. Выдохнула.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Начинаем работать.