Вдовий удел

Глава 1

Собор тонул в холодном полумраке, какой бывает только в камне, веками не видевшем солнца. Узкие стрельчатые окна, когда-то украшенные витражами с ликами святых и подвигами рыцарей, теперь зияли пустыми глазницами — цветное стекло выбили ещё при штурме, а нового никто не вставил, да и незачем. Сквозь переплёты тянуло сквозняком, и пламя погребальных свечей у алтаря трепетало, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Изольда стояла на коленях.

Каменный пол холодил даже сквозь плотную ткань траурного платья. Она чувствовала каждый выступ, каждую выбоину старых плит — и сосредоточилась на этом ощущении, лишь бы не слышать монотонного бубнежа священника. Старик служил панихиду по королю Годрику, её покойному мужу, ровно год, как почившему. Год, как она стала вдовой. Год, как её королевство перестало быть королевством.

Она не молилась.

Взгляд её серых глаз, сухих и воспалённых от недосыпа, был прикован к трещине в плите прямо перед алтарём. Трещина напоминала русло пересохшей реки — извилистая, уходящая под массивное бронзовое основание алтарной чаши. Интересно, когда она появилась? Может, в ту ночь, когда имперские тараны крушили внешнюю стену, и дрожь от ударов докатилась даже сюда, в самое сердце замка? А может, много раньше. Может, камень раскололся от крика — когда-то давно, при прежних королях, крика молитвы или крика боли. Она провела кончиком пальца по холодной плите, обводя трещину, и вдруг поймала себя на мысли, что завидует этому камню. Камень хотя бы имеет право разломиться, когда давление становится невыносимым. У неё такого права не было.

Воздух в соборе был густым и спёртым, настоянным на старом ладане. Запах этот, сладковатый и приторный, должен был символизировать скорбь и возносить души умерших к небесам, но вместо этого лишь вызывал тошноту. И сквозь эту приторность, грубо и нагло, пробивался другой запах — кислый дух немытых тел, дешёвого солдатского пота и сыромятной кожи. Имперский гарнизон.

Их загнали сюда для оцепления. Стояли вдоль стен, у каждой колонны, в своих мятых мундирах с гербом Империи — драконом, кусающим собственный хвост. Не меньше двадцати человек. Изольда чувствовала их спиной, затылком — их скучающие, насмешливые взгляды, липнущие к её фигуре. Для них эта служба была повинностью, скучной обязанностью в чужом, враждебном городе, где даже вино кислое, а женщины смотрят волками.

И тут она услышала это. Хруст.

Тихий, но отчётливый в гулкой тишине собора. Кто-то за колонной, справа, жевал. Мерно, с чавканьем, двигая челюстями. Яблоко? Полоска вяленого мяса? Изольда не повернула головы. Не подала виду. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. Они не просто стояли — они ели во время панихиды по её мужу, по королю, пусть и проигравшему войну. Неуважение кричащее, намеренное, выставленное напоказ. Никто из её свиты не сделал замечания. Да и кто бы посмел? Старый гофмейстер, вздрагивающий от каждого окрика имперского капрала? Фрейлины, каждая из которых боится за своих родных, оставшихся в разорённых поместьях?

Она снова перевела взгляд на трещину в камне. «Ты умер вовремя, Годрик», — подумала она, и в этой мысли не было ни злобы, ни горечи, только усталая констатация факта. Она не желала ему смерти. Когда-то она даже думала, что сможет его полюбить — не той любовью, о которой поют менестрели, а спокойной, ровной привязанностью соратников. Он был неплохим человеком, её муж. Храбрым. Горячим. И глупым. Катастрофически, убийственно глупым.

Перед её внутренним взором встала не его смерть — глупая, героическая гибель в лобовой атаке, — а день капитуляции. День, когда она, закусив губу до крови, стояла на коленях перед старым Императором, передавая ему ключи от города. Не от королевства — от города, в котором выросла. Она помнила каждую деталь: как шёл мелкий, противный дождь, как дрожали руки старого мажордома, державшего бархатную подушку с ключами, как пахло мокрой гарью от догоравших предместий, как взгляд Годрика, уже мёртвого, остекленел в небо, а она не могла даже закрыть ему глаза, потому что тело осталось на поле, усеянном имперской конницей. Капитуляция была её решением. Её бременем. Её единственным способом сохранить остатки народа от полного истребления.

И вот она здесь, год спустя, на коленях передо мраморной гробницей, а имперский солдат жрёт яблоко в десяти шагах от неё.

Её губы шевельнулись. Еле слышно, так, что даже стоявшая ближе всех леди Агнесс не разобрала бы слов, она прошептала в холодный камень:

— Я ношу траур не по тебе. Я ношу траур по себе.

Священник наконец закончил. Дребезжащий старческий голос умолк. Наступила та особая, звенящая тишина, которая всегда следует за последним словом молитвы — словно сам воздух ждёт, что будет дальше. Изольда медлила ровно мгновение, давая протоколу совершить положенный круг. А потом поднялась с колен.

Она сделала это быстрее, чем требовал траурный этикет. Резко, одним слитным движением, как поднимается воин после того, как переждал обстрел. Императорский офицер, стоявший у самого алтаря — молодой, с холёным лицом и нашивками десятника, — удивлённо вскинул брови. По протоколу вдовствующая королева должна была ещё минуту стоять с опущенной головой, принимая соболезнования от духовенства. Но Изольда даже не взглянула на священника.

Она развернулась.

Тяжёлое траурное платье, сшитое из чёрной умбрийской шерсти, глухо зашуршало по каменным плитам. Платье было намеренно строгим, почти монашеским: высокий глухой ворот, длинные рукава, ни единого украшения, кроме тонкой серебряной цепочки — знака её сана. Поверх платья она носила перешитый кожаный доспех мужа — нагрудник, урезанный по женской фигуре, с выгравированным восходящим солнцем, гербом Солярной Марки. Доспех сидел на ней как влитой. Его она не сняла бы даже под страхом смерти.

Она прошла мимо имперского офицера, не удостоив его поклоном. Он проводил её взглядом, в котором смешались раздражение и невольное восхищение. Высокая, с гордой осанкой, какой не сломили даже плети поражения. Волосы цвета тёмной меди, убранные в строгий узел и перехваченные траурной чёрной лентой, тускло блеснули в пламени свечей. На левой скуле, чуть пониже виска, тонкой белой нитью выделялся шрам — память о падении с лошади ровно в день капитуляции. Придворный маг предлагал свести его, говорил что-то про регенерацию тканей и целебные настойки, но она отказалась. Оставила как напоминание. О чём — не объяснила никому.