Вечерние тени

Глава 2. Славный малый

Тело ломило после позднего ужина и холодного дождя. Летард уже не был юнцом и то, что легко удавалось ему пережить в начале своей карьеры, а бывали и голод, и холод, и дожди, и самое дешёвое, опасное для употребления вино – он выносил. Господь миловал его душу, придерживал для чего-то, но теперь годы брали своё. Он был ещё в расцвете лет, но первая тоска, первые тени надвигающейся осени жизни уже маячили перед его внутренним взором.

В тяжёлые дни, в дни забвения Пристанища, а то и всей Лиги, Летард задавался вопросом: к чему идёт его жизнь? По всему выходило, что кончиться она должна была вроде бы как уже давно. Но вот не кончилась. Он не добился высот, и, хотя был мастер определённых дел, всё-таки чувствовал, что большего ему не достигнуть. И это было обидно. Годы шли какой-то пустотой, он не научился жить честно, да и не видел в этом особенного смысла. Чего-то хотеть? У него не было мечты. Кров есть? Да, жалкая лачуга, которую периодически заливало во время сильных ливней так, что по углам плясала и чернилась плесень, нельзя было назвать кровом, но Летард не роптал на это. Пища у него была даже в те дни, когда он был без заказов. А большего?..

Летард смутно помнил, что когда-то, когда он был легче на подъём и веселее, когда солнце было будто бы ярче и опаснее светило, ему хотелось многого. Казалось – будь у него возможность, он бы развернулся не на шутку. Теперь не было ничего от этих наивных грёз. Ну хорошо, почти ничего, сожаление всё-таки оставалось.

Летарду когда-то чудилось, что он может подняться и прогреметь если не на страну, то на родной край. Оказалось что не может. Не было в нём ничего особенного, а его происхождение не давало ему ни связей, ни богатств и то единственное, в чём преуспевал Летард, приходилось таить от огласки, чтобы избежать виселицы.

Виселица! Вероятнейший исход для любого лигианца! Ну, как альтернатива – пьяная драка или дешёвое вино, или провал в каком-нибудь налёте. До старости доходили редко. До мудрой старости, которую можно уважать, чтобы сохранялись в этой старости и разум, и память – ещё реже.

– И это моя жизнь… – Летард ни к кому не обращался. Уныние находило на него волнами, такой же ломотой, какая властвовала в его теле, налетала на душу, губила. Пожаловаться было некому. Да и не принято было в эти годы жаловаться – все жили неровно, нервно.

Летард не торопился подняться. Под тонковатым, пропахшим сыростью одеялом было хоть какое-то спасение. Да и лежать, глядя в сереющий от дыма потолок было приятно. Так день вроде бы шёл не начавшись. А что было бы в этом дне? Что нового? Хорошего?

Но встать всё-таки пришлось. Кто-то постучался в его каморку. Постучался прицельно, зная, что он дома. Летард напрягся – час был неподходящим для дружеского визита, да и мало кто знал где ночует Летард – лачужек, где ему выделяли то комнату, то уголок, в городе было три. И это не считая Пристанища.

Так кто пришёл?

Кинжал в рукав – если что, он свою жизнь продаст подороже. Вылезти из-под одеяла оказалось страшнее, чем открывать возможной смерти: утренний холод, который не перебила бы даже жалкая печушка, обогревавшая этот убогий дом целиком, пробрался под одежду Летарда.

Быстрым и резким движением, готовый драться, если придётся, Летард распахнул дверь. Драться не пришлось, на пороге стоял ночной знакомец – новичок Лиги – Симон.

Рожа у него в свете дня и правда была наглая. Ещё наглее чем в полумраке Пристанища. Слишком он был молод и какой-то непотрёпанный? Редкое сочетание для наёмника.

– Какого…– Летард меньше всего хотел видеть именно новичка. Не произвёл на него Симон хорошего впечатления, да и заявился нагло. Прирезать его что ли?

Так, из вредности. На улицах ныне много кто пропадает бесследно. Всем Летард, если чего, скажет, что в глаза Симона не видел…

Мысль была забавная. Но Летард представил сколько придётся возиться с этим мерзавцем и махнул рукой, пусть живёт. Судьба сама ставит наглецов на место.

– Мне сказали, что тебя можно найти здесь, приятель, – Симон нарочито оглядел кусок лачуги, которую мог видеть за спиной Летарда. Всем своим видом он выражал пренебрежение к самому Летарду, к его жизни и показывал как тяжело даётся ему этот визит.

Летард пропустил «приятеля» мимо ушей. Далось это ему с трудом. Нашёлся же! Приятель! Да какие они приятели, если у Летарда руки чешутся надавать наглецу зуботычин?

– Кто сказал? – вместо зуботычин, которыми не всегда можно было заканчивать диалог, Летард перешёл к главному.

– Альбин, – с удовольствием ответил Симон.

Час от часу нелегче! Если не лжёт мерзавец, то Альбин хорошо отнёсся к Симону, раз выдал ему нахождение Летарда.

– Чего нужно? – от этих размышлений Летард пришёл в мрачность ещё большую, чем от пробуждения. Вообще, утро – уже висевшее пасмурным предвестием, не давало ничего хорошего подступающему на смену дню.

– Письмо тебе, – снизошёл Симон и грубо всунул в руки Летарду конверт. Из плотной бумаги, запечатанный личной печатью Альбина: стрела, увитая змеёй и буква «Л».

Это было странно. Если Альбину нужно было с кем-то поговорить, он обычно или посылал за кем-то или посылал кого-то. А письмо? Что-то новое. Не обманка ли? Печать правдивая, но сам факт…

– Ты читать-то умеешь? – Симон продолжал нарываться.