Вечерние тени

Глава 6. Тени окружают

Лигианец, распростёртый на полу, не вызывал никакого гнева, более того – он вызывал что угодно, кроме гнева. Была ли это больше жалость к чужой неловкости, за которую теперь этому лигианцу пришлось заплатить, или же простое отвращение, смешанное с сочувствием?..

Но долг был долгом, и перед его лицом следовало забыть о чувствах. Тем более, Симон сильно сомневался в том, что эти его чувства продержатся долго, что в конце концов, этот лигианец значил? Он был одним из тех, чья песенка была коротка, паршива и спета. Следовало закончить с ним, но прежде, как и настаивал Альбин, объяснить причину этого сходящего жестокосердия.

Симон предпочёл бы всё закончить гораздо быстрее, без лишних размышлений и борьбы с остатками совести, но Альбин настаивал:

– Он должен понять свою вину. Прожить её. И только тогда, когда он её проживёт, когда поймёт, что мой приговор справедлив, тогда и заканчивай с ним.

Можно было бы и наплевать на это, и даже освободить себе время для личных делишек, что-нибудь мимолётно соврав Альбину, но Симон твёрдо придерживался правила: там где можно действительно сделать без последствий для себя – сделай, а где нельзя – солги.

Какое, откровенно говоря, могло быть тут последствие? Разве дорого стоит для Симона четверть часа, во время которой нужно донести одну единственную мысль? Зато каков будет отчёт Альбину! В красках! И эта исполнительность, в этом Симон не сомневался ни минуты, конечно же будет отмечена!

– Ты готов слушать? – допытывался сейчас Симон у жалкого лигианца, каким и сам мог бы стать в любой момент. Впрочем, он в это не верил. Он верил в свой ум и в свою хитрость, зато совсем не верил в судьбу, и полагал, что обойдёт все ловушки этого мира легко, без забот.

Лигианец не мог говорить. Дыхание его сбивалось, он с трудом жил, но жил! – как и приказывал Альбин, зато не мешал своими возражениями.

– Ну так вот, о чём это я? – Симон поморщился, всё-таки ему не нравились кровавые дела. Он уже повидал на своём веку, пусть и недолгом, но алчном до крови. Чего только стоили его морские путешествия, где приходилось не всегда промышлять одним только законом! Кто спросит у моря как оно там было на самом деле, да кто куда плыл, да чего вёз…

Море надёжно хоронит следы.

– Я о том, мой дорогой друг, что ты не оправдал нашего доверия. Да, не оправдал! Что Лига тебе поручила? Не отвечай уже, не отвечай. Я сам скажу. Лига поручила тебе убить эту жадную тварь – Люси. А ты? Нет, ты её убил. Но твои рыбье мозги, верно, забыли, что в поручении тебе было несколько раз пояснено, что сделать это надо аккуратно. Было дело?

Лигианец что-то попытался сказать, но Симон только наступил на тело сверху тяжёлым сапогом, не позволяя оправданиям коснуться своего слуха. По урокам жизни Симон крепко знал – услышать врага – это первый шаг к тому, чтобы понять врага, а понимание уже слишком близко к состраданию, а это уже гибель. Прозреешь ненароком и узнаешь, что нет у тебя врага в том, кто стоит напротив, а за спиной твоей враг, где-то среди союзников.

А это путь к падению. Нельзя слушать.

– Да ты молчи уже лучше, молчи, – участливо подсказал Симон, – толку не будет, всё уже решено. Ты смирись, а перед тем как всё кончится, дослушай. Я не мастер на речи, но скажу уж как умею. Ты должен понять, что убить её надо было без шума. Либо наоборот, с шумом, но так, чтобы казалось, что это кто из мужиков или девок её. Или разборка. А вот приходить к ней домой не надо было. Беспорядок оставил. Ясно же – посторонний не нашёл бы того жилья. А ты нашёл. А вдруг тебя кто видел? Нет, брат, так дела не делаются, подвёл ты нас, всю Лигу подвёл!

Вдохновение неожиданно обняло душу Симона и слова полились сами.

– Добро бы я один тебя просил о деле, я бы и простил твою ошибку. А так? Нет, Альбина подводить нельзя, и надо было сразу усечь – если он просит, то сделать надо как сказано, а не как получилось или как уж получится, а то вон чего у нас с тобой вышло! Думаешь, не жаль мне тебя? По-человечески жаль, да только прежде человека я – лигианец, а за Лигу и её интересы я кого угодно порву!

Вдохновение, словно испугавшись, отступило от Симона и его короткая, но неожиданно пылкая речь, удивившая, надо сказать, и его самого, несклонного к монологам, оборвалась как-то неловко, словно и не было сказано ничего важного. На деле же Симон не знал как закончить и потому решил для себя, что и без того уже достаточно донёс нужную мысль до лигианца, жизнь которого выплясывала последние минуты.

Да и просьбу Альбина уже выполнил.

Чего оставалось делать? Движение руки было уже отточенным, твёрдым. Симон знал – вся его значимость содержится в твёрдости руки, и если позволит он рукам задрожать, то не быть ему в Лиге и никем уж не быть – не потерпят слабости даже бывшие его товарищи. От того Симон и в море не употреблял лишнего, даже когда выбор стоял между дурной тухлой водой и свежим весёлым пойлом, и сейчас старался меру держать, и если пил, то разбавлял водою, да и пил маленькими глотками.

Но рука зато не подводила ещё и сейчас она верно скользнула к горлу лигианца, жизнь которого не имела никакого больше значения для Лиги и даже не заметила веса зажатого рабочего кинжала. Кинжалом этим Симон гордился по праву – он был изящен и короток, но при этом имел небольшую хитрость – его чуть скошенное влево лезвие позволяло ранить не так глубоко, но рана оставалась куда глубже и противник терял много крови. В драке незаменимая вещь! А вот в полевых условиях Симон опасался выходить с одним кинжалом, впрочем, в полевых условиях ему пока не доводилось работать в полной силе.