Вечерние тени

Глава 7. Последний день её жизни

Опасность беспутной жизни в том, что проблесков её достойных, действительно достойных решений никто не заметит. В этом же и преимущество.

Пока Летард не знал куда себя деть, Альбин терзался странным чувством того, что вокруг него становится небезопасно, хотя откровенных побуждений к этим чувствам не было, а Онвер отчитывал поваров за воровство продуктов – не для пользы, а для острастки, поскольку никто ещё смог искоренить до конца кухонных соблазнов лёгкой наживы; так вот, пока происходило всё это – рядовое, скучное, Люси, сама не зная того, прожила последний день своей жизни.

Умом она понимала, что славный малый Гуго, оставляя ей бумаги, имел свой расчёт. Теперь, когда его не стало и поползли слухи о том, что Гуго вёл дела втайне от самого Альбина, Люси раздумывала о том, как поступить. Страх подсказывал ей, что нужно взять отданные Гуго бумаги, пасть на колени и клясться в невиновности, и тогда, кто знает, может быть Альбин и помилует её, и даже оценит её преданность, чем-нибудь наградив.

Но это если довериться страху.

Страх был полезен на протяжении всей жизни Люси. Он не дал ей остаться в гиблой деревеньке, позволил ей бежать к дороге, в город, где, как ей казалось, её ждёт только счастливое будущее. И даже страх позволил ей согласиться на небольшую, но прибыльную работу под началом Лиги, а не идти одиночкой на поиски большого куша в ночные подворотни, где могли в самом лучшем раскладе убить.

Страх помогал выживать Люси тогда, когда выжить казалось уже невозможным. Он напоминал ей, что не надо лезть на рожон, не надо спорить с клиентами и не надо провоцировать конкуренток. Зачем проблемы? Люси оставалась в стороне, выступала миротворцем, но никогда не была скандальной, и была одновременно для всех своя или почти своя. И всё из-за страха оказаться ни с чем, на улице. Страха почти постигнутого всецело.

Но страх был именно о выживании, а человек, привыкая выживать или веруя в укреплённость своей позиции, начинает желать большего. И Люси пожелала. Она вертела в руках бумажный свёрток из нескольких туго свёрнутых записочек и прикидывала – можно ли из этого что-то вытянуть? По идее, если Гуго аж убили, то да, можно.

Но с другой стороны – его убили. Убили за это или за другое? Или за сам факт того, что он играл где-то, кроме Лиги? Играл ради своего блага.

Наверное, в иных обстоятельствах Люси добилась бы большего. У неё и в самом деле был живой ум и гибкая, податливая память. Она заковала их своим образом жизни, но ведь не стёрла. Живая натура её жаждала слухов, интриг и тайн. И это тоже делало её своей среди дворовых девок, которыми она теперь управляла. Но это была лишь часть её реальных возможностей, впрочем, кому нужны были её реальные возможности? Пришедшая из уличных девок и управляющая ими – вот и весь путь. Драки и извращённая похотливая пьянь – вот её реальность. Какая тут натура?! Какая тут живость ума?

Но свёрток с тайной будоражил ей ум. Она решила, что хотя бы просто узнает о чём речь в оставленных ей бумагах. Если всё будет сложно, непонятно и страшно – она всегда успеет пасть на колени перед Альбином и попросить его о милосердии. Но пока – разве не имеет она права знать?

Люси решила что имеет и крепко задумалась о том, кого ей призвать на помощь. Дело в том, что Люси, образованием которой, конечно, никто не занимался, была крайне неграмотна. Она с трудом читала, едва ли могла написать что-то большее, чем своё имя, но в Лиге никогда этого не показывала. При этом, о, удивление и странная живость характера – прекрасно считала деньги! И это при том, что перенести эти самые деньги в простые вычислительные действия за пределы монет и ассигнаций – не могла!

Сказал бы ей кто, что заплатил по три монеты за каждую из проведенных с одной из её подопечных минут, и Люси живо высчитает сколько ей должны заплатить. Но преврати эти цифры в простой пример, каким учат детей из благородных семе и Люси никогда не соотнесёт эти цифры с каким-то решением. Не складывалось у неё!

Но кроме денег ей считать и не приходилось. Писать тоже, так что для Лиги она сходила за очень образованную и умелую соратницу. Но для себя самой правду знала: если хочет она разобраться с бумагами Гуго, то ей нужен кто-то на помощь. При всём богатстве выбора просить оказалось и некого, ведь человек должен был быть верный и надёжный, способный, если что, и смолчать, и уж точно способный забыть о том, что ему открылось.

Люси почти сдалась, мысль, терзавшая её, казалась неразрешимой, и помощи не было. Она не покидала ещё своих мыслей открыто, напрямую, но в душе уже была готова сдаться, потому что текли нервные дни, полные рутины, всего старого, наспех прикрытого новыми лицами, а помощи не находилось. И в тот недобрый час, когда Люси была уже готова отказаться от всех идей и остаться покорной Альбину и Лиги, снова позволяя страху вывести её не в жизнь, а в выживание, к ней вошла Анжелика.

Анжелика отличалась от крестьянских девиц, у которых была нищета и трудная жизнь, и которые за поиском лучшей жизни рванули продавать себя, надеясь и веря во что-то. Анжелика происходила из когда-то богатой городской семьи, её отец держал треть переулка Часовщиков и были в её детстве времена, когда она знала лишь белый хлеб к обеду, да и тот не брала, ведь стол был полон и крепок.

Но детство прошло как-то враз, и живо. Вмешались и внутренние дела меж королём и принцем крови Энрике, разделившие на некоторое время не только столицу, но и страну; и дела её отца – не всегда, конечно, честные, и не всегда имевшие оправданный риск, но добила её жизнь и её детство его смерть.