Вечерние тени

Глава 3 (16) Их решение

Откровенно говоря, что-то в короле помутилось. Он прежде был тих, разумен и поддавался на переубеждение. Здесь же его поломало на одной идее: ребёнок принцессы Мадлен будет узаконен, и, мало того – станет законным продолжателем династии! С первым советники ещё могли смириться – чёрт с ним! – бывало в истории и так, что незаконные дети получали титул, земли, и даже какую-то там известность! Но продолжатель династии?! – Это чудо, – уверял король, не замечая мрачности советников и не слушая их возражений, – и это чудо должно быть знаком. Наш ребёнок, наш наследник, скончался, и тут же выясняется, что у Мадлен, моей дорогой сестры, скоро будет ребёнок! Это и есть продолжение. Это ответ. – Ваше величество, – замечали ему, – это дитя зачато в грехе. Узаконить его – дело благое, хотя мы и не знаем ни имени отца, ни обстоятельств, толкнувших вашу сестру… ваше величество, как не считай, а это, простите, грех, и мы… – Это моё решение. Если Мадлен родит мальчика, он станет продолжателем династии! Споры не утихали. Споры проникали в город. Принцесса Мадлен – набожная и строгая, образец моральных качеств, перестала выходить на улицы. Она молилась, отказывалась говорить со всеми, кроме Селесты да короля с королевой, и ещё – духовником. С трудом могла есть. известность такого рода, её позор – стали ей тяжёлым бременем. Она не жаловалась, но таяла на глазах. Сказывали даже, что сама Мадлен, вроде бы как молилась короля и брата о том, чтобы тот забыл о том, что она тяжёлая и отпустил бы её в стены монастыря. Король же не желал никого слушать. Хуже того, что королева разделила его уверенность в том, что это – благой знак. Добрый, несчастные люди, недавно потерявшие собственного ребёнка, ушли в одинаковое помешательство слепой уверенности того, что Господь дарует им истину и возвращает им надежду династии через Мадлен. Они оба не допытывались до того, кто отец, Мадлен отказалась ответить на вопрос и они притихли, полагая, что это уже и неважно. Готовые к небывалому шагу, они не замечали ни советников, ни укоризны, ни пренебрежения, ни даже толпы, что звала принцессу Мадлен и просила назвать имя того, кто заделал ей ребёнка. Принцесса Мадлен стала посмешищем для народа. Даже те, кто помнил её доброту, её раздачу хлебов и строгость, посмеивались и говорили, что с золотом легко щедрить, вот только проку с этого нет, если вся мораль и строгость нравов разбилась о чьё-то завоевание. Мадлен же становилось всё хуже. Она чувствовала презрение всех, и это давящее чувство, травило её больше осознания собственного падения. Она рыдала, молилась, и становилась тенью – теперь принцесса сторонилась и опускала глаза, боясь глядеть даже на своих служанок. Ей чудилось, что весь мир стал чёрен от осуждения и её падения, ставшего, к ужасу, очевидным для всех. Не отстал и Энрике. Он не караулил её, не насмешничал каждый раз и каждый день как видел, он сказал ей однажды, да с глазу на глаз: – Что, сестрица, душа-то ещё не всё, верно? Если уж тело предаёт… И более её не замечал. Вообще, это было довольно странно – весь двор замер в предвкушении, шептались и в городе: а как отреагирует на всё это принц крови? Энрике известен был своим нравом и своим желанием сесть на трон, теперь же, когда сын короля скончался, трон должен был перейти к Энрике, но… Мадлен! И что же Энрике? А тот молчал. Сестры не замечал, на заседаниях отмалчивался, в дискуссиях не участвовал и был в странном равнодушии, словно всё происходящее его и не касалось. Это озадачивало двор, и город, и даже самого короля, который тоже знал брата и пытался вызвать в том чувства – хоть какие-нибудь чувства, лишь бы лопнуло это равнодушие. – Как ты относишься к тому, что я собираюсь узаконить дитя нашей сестры? – спросил король Рудольф, с тревогой глядя в равнодушное лицо брата. – Это ваша воля, мой король, – отозвался Энрике и ничего в его лицо не переменилось. – Я спрашиваю тебя не как король! – разозлился Рудольф. – Отвечай мне то, что думаешь! Энрике всегда легко выходил из себя, но в этот раз остался во всём прежнем оцепенении. Не повышая голоса и не меняя тона, он ответил: – Дитя шлюхи народ не примет. – Она твоя сестра! – Была ею, ваше величество, – и снова равнодушие. Казалось, принц Энрике смирился с потерей власти и трона. Но герцог Болмон, единственный, пожалуй, знал правду: Энрике держится с трудом. Это была его новая тактика. Он понимал, что если он будет сейчас протестовать вместе с остальными, то, пожалуй, у Мадлен найдутся сочувствующие. И сам он снова, даже в случае занятия трона, будет выглядеть заговорщиком. Значит, нужно не идти со всеми, нужно держаться в стороне и ждать того момента, когда ему принесут всё то, что он заслужил и давно уже ждёт. Да, это был его ход. Молчание на заседаниях, отсутствие оскорблений, никакой враждебности по отношению к брату, но и никакой поддержки тоже. Все должны были видеть – он не идёт против короля, ведь это путь мятежника, он достойно принимает его волю, хотя и не в восторге. В его же собственных покоях бушевал ураган. Предметы, которые легко можно было расколотить, были уже расколочены. Он буйствовал и не мог унять бешенства. Мадлен, судьбу которой он не мог решить, дитя, которое она носила… нет, если с ними что-то случится, все обвинят его! так нельзя. Он не должен оставаться в памяти народа как детоубийца. Поэтому и герцог Болмон отменил всякие распоряжения на этот счёт, оставив, однако, Селесту, в качестве шпионки в её свите. Прежде, однако, он заметил себе, что её надо бы придушить при первой возможности, но это позже, а пока надо было стоять до конца. Дело династии стояло на кону. – Дрянь! Мерзавка! Шлюха… – Энрике награждал свою сестру всеми оскорблениями, но делал это так, чтобы никто, кроме Болмона не видел этого. Доставалось и королю, и королеве. – Господин, ваша сестра сама не рада тому, что будет, – заметил Болмон, – может быть, разумнее сговориться с нею? Пусть едет в монастырь, пусть затеряется. Он думал об этом. В минуты, когда порыв братской любви почти накрывал его, Энрике думал об этом, но мгновение проходило и он напоминал себе, что будет королём, а в королевстве нужен покой. Значит, так или иначе, Мадлен и все её дети должны будут умереть. Но прежде – никакого монастыря, пусть принимает позор и кару здесь, а иначе – она и правда может успеть стать знаменем, той святыней, к которой потянутся его враги. А враги будут. – Ваш брат желает отужинать с вами, – сообщил Болмон. – Он просил вас быть. Ему нужна ваша поддержка. – Скажите, что у меня нет брата, только король, – сказал Энрике, – мой брат никогда не пошёл бы на то, на что идёт мой король. – Это измена. – Это не будет изменой. Ему нужна моя поддержка, потому что ему нужны мои люди. Он сам понимает, что делает дурное дело и оказывает нам всем плохую услугу. Но он упрям, и он король. И если меня зовёт на ужин брат, то брата у меня нет, а если король – я явлюсь. Так кто меня зовёт? Болмон собирался уже ответить, но не успел – в дверь тихо постучали. – И где же моя стража, герцог? – весело спросил Энрике, но глаза его выражали беспокойство. В такой атмосфере могло произойти всё что угодно, и герцог Болмон, разделяя это убеждение, сам потянулся к мечу, готовясь защитить, если придётся, своего господина. – Брат мой? – это была Мадлен. Болмон даже как-то разочаровался и собирался выйти из покоев принца, чтобы отчитать стражу за то, что допустили принцессу. Конечно, это была принцесса, но какое она имела значение? – Останьтесь! – рубанул принц. – Что ты здесь делаешь, Мадлен? – Я хочу поговорить с тобой, – Мадлен явно не была готова открываться душу ещё и перед герцогом, да и сам герцог испытывал некоторую неловкость – он не любил семейные разборки, особенно, если разборки эти были связаны с женщиной. – Говори, – разрешил принц. Он был равнодушен, словно к нему не сестра пришла, а так – просительница. – Брат… – Мадлен взглянула на герцога, но не решилась просить его удалиться, понимая, что Энрике только этого и добивается, чтобы отменить её просьбу, окликнуть Болмона и велеть ей говорить при нём, упиваясь её унижением, – что ж… спасибо. Я хочу умолять тебя о милости. Это было уже интересно. – Умоляй господа о том, чтобы он простил тебя, а не меня, – Энрике не собирался отступать. Слёзы сестры не могли тронуть его, не теперь, нет, когда его брат собирался признать её незаконное дитя, она сама стала виноватой фигурой в глазах его. – Я не молю о прощении, – она позволила себе улыбнуться, – я прошу тебя отговорить Рудольфа. не дай ему сделать моё дитя, моё несчастное дитя, продолжателем династии! Я таила это от него, от всех, потому что боялась… и осуждения, и за него. Ты хочешь на трон, брат мой, так отговори его! народ не примет моего ребёнка. Народ не увидит в нём короля или королеву. – Потому что дитя шлюхи не может быть королевой или королём, – заметил Энрике. Ему нравились её слова, но он не собирался демонстрировать милосердие, напротив, она должна была испить всё унижение до дна. Как он испил своё долгое ожидание. – Помоги мне, Энрике! – она пала на колени так неожиданно и так нелепо, что и Болмон, и сам Энрике дёрнулись, было, к ней, но Болмонт отшатнулся под взглядом принца, а Энрике снова вернул себе равнодушие. – Помоги мне! Спаси меня! Не надо мне этой ноши! Моё дитя невинно, так не делай его… – Твоё дитя зачато во грехе. Мадлен не спорила. Она только протянула руки к нему, взмолилась: – Пожалуйста… ради всего святого, отговори его, отговори Рудольфа. пусть он удалит меня в далёкие края, пусть сошлёт в монастырь, но не дай ему превратить моего ребёнка в наследие династии. Ты возненавидишь его, Энрике, и убьёшь. И это станет твоей ношей, так стань на трон. Правь, и ни я, ни моё дитя никогда не будем протестовать и не заявим о себе. Мы растворимся в днях как туман. Мы исчезнем… если ты захочешь, мы исчезнем. Но не дай ему сделать моего ребенка наследием династии! Не дай ему попасть в наше змеиное гнездо… – Ты называешь змеиным гнездом нашу семью? Ту самую кровь, которую ты опорочила своим поведением? Знаешь, Мадлен, я понимаю, бывают слабости. Ты не первая принцесса, которая так оступается. Но ты могла бы быть осторожнее. А ещё мне особенно нравится твоё падение от того, что ты так активно приветствовала добродетель. Была бы ты молчаливее, я бы тебе посочувствовал, клянусь честью! Но ты призывала бога в свидетели, ты молилась и призывала молиться других, а теперь? Как ты вообще собиралась разрешить это? Мадлен опустила руки. Её поверженная коленопреклонная фигура вызывала у герцога Болмона противоречивые чувства: от жалости до презрения. Он попятился к дверям, но снова был остановлен: – Мы не закончили, герцог! Останьтесь и будьте свидетелем. Зачем ему было нужно свидетельство? Затем, что Болмон должен был поведать всем о суровости принца Энрике? Так и без него бедной Мадлен доставалось от каждой стены и каждой тени – косые взгляды, шепотки, презрение и обожание в глазах короля, который утратил связь с остальным двором. Или то было повержение во имя мести? Чувствовал ли Энрике себя отомщённым? – Мне должны были помочь, – тихо ответила Мадлен. – Помочь? Кто? Твои служанки? – Лига. Ответ рубанул неожиданностью. Энрике посмотрел на Мадлен как на сумасшедшую: – Альбин? Он обещался тебе помочь? – Нет, не он. Юный лигианец. Он обещал помочь. Вывести ребёнка в безопасное место. Туда, где его никто не найдёт. – И вы поверили Лиге? – ужаснулся Болмон. Он знал, что не должен был влезать в разговор брата и сестры, но откровение было неуместно и страшно. Принцесса Мадлен не просто пала, и не просто носила в себе дитя. Она обдумывала как это скрыть и нашла каким-то чудом союз с Лигой! – Ну ты и дура, – зато гнев Энрике стих, он опустился в кресло, глядя на сестру, которая не пыталась подняться. – Мадлен, если бы ты сбросилась с моста, было бы проще. Значит, ещё и Лига! Та самая Лига, в которой он хотел набрать людей, но приостановил это действие, а теперь снова нуждался в их помощи. Что ж, Лига состоит не из теней, а из людей – из плоти и крови. А у плоти и крови всегда есть желания. – Чего ты хочешь? – спросил Энрике уже другим тоном, голос его дрогнул. – Уехать, быть забытой. Уехать с моим ребёнком. – Куда? – принц крови что-то обдумывал. – Куда ты поедешь? На что станешь жить? – Далеко, где меня никто не узнает, – Мадлен упрямо склонила голову, – я посвящу жизнь богу. И дитя своё посвящу в служение. Энрике, пожалуйста, не допусти того, чтобы мой ребёнок страдал. Он не будет править, не будет династией. Это… греховно. – Кто его отец? – вопрос, висевший в воздухе долгие дни, был озвучен. – Кто? Скажи мне и я подумаю чем помочь. – Он не из знатной крови, – Мадлен подняла заплаканное лицо на брата, чьё безжалостное равнодушие было сильнее всего. – Не мучай меня, брат, прошу. – Кто-то из дома божьего? – предположил Энрике, – ты же только туда и ходишь. Ходила! Мадлен опустила голову. Это и было ответом. – Герцог, мы можем узнать точнее? – Энрике не забыл о присутствии третьего человека, самого верного и знающего. – Разумеется. – Поручаю это вам. В конце концов, будет дурным тоном если какой-то там священник в голос заявит, что познал лоно моей бездушной лицемерной сестры. – Не надо его… – Мадлен вскинулась, попыталась защитить его, но осеклась под взглядом брата. У неё больше не было прав, у неё больше и голоса не было. Заявившись сюда, к своему брату-принцу, она отвергала брата-короля и его привязанность к ней, ломала его надежды. Но она и правда не хотела для своего ребёнка ужасной участи. Надо было быть глупой, чтобы не понять: союзников ей не видать. Вся знать пойдёт против неё. И потом, Энрике никогда ей этого не простит, он сам уничтожит и её, и её ребёнка, и всё равно сядет на трон. Так не лучше ли было бы самой сбежать, попытавшись примириться с ним? Прежде Мадлен не подозревала себя в способности на такую низость. Не подозревала она и того, что может быть словно любая другая женщина поддаться на соблазн и совершить грех, последствия которого так скоро стали быстро очевидны. Мадлен вообще не хотела жить первые дни после своего падения. Останавливало только то, что и это было бы грехом, причём ещё большим. А дальше… дальше в ней была ещё и ответственность за другую жизнь, невинную. Ради того, чтобы сохранить эту жизнь, Мадлен и шла на последний сговор. Она понимала – рая ей не видать, и всю жизнь она собиралась провести в молитвах об искуплении грехов, но её дитя – о, её дитя не знало её вины, и не могло нести ответа за неё! Мадлен не знала наверняка кто родится у неё – мальчик или девочка, но не хотела очернять жизнь своего ребёнка своими слабостями. Лучше он будет расти в безвестности, вдали от трона, дома и надежд, от титула и даже богатства, но будет жить честно, они оба станут жить честно и никогда, нет, никогда Мадлен не раскроет ему своего ужасного падения! Хватит с неё. Были дни, когда Мадлен казалась сама себе преисполненной величия, значимости, и такой как она, не было. Но оказалось, что она мало чем отличается от других женщин. Только богаче, чуть строже, а в итоге… А в итоге она оказалась тем же человеком, из той же плоти и крови, со страхами и желаниями. И ужас был в том, что желание победило, а ведь это не со всеми происходило, но с нею, считавшей себя выше и строже других, словно в насмешку над гордыней, случилось! – Мой принц, – герцог Болмон подал голос неуверенно, но достаточно громко, чтобы Энрике мог притвориться, что не слышал его, – возможно, вашей сестре следует отправиться в свои покои, она дурно выглядит. Она и правда выглядела дурно, но это не имело никакого отношения к разговору, а скорее к общему постоянному состоянию. Мадлен находилась в ловушке и выбраться из неё было нельзя. Теперь от неё ничего не зависело. Вообще ничего. – Ступай, верно, – Энрике понял верно фразу герцога, – тебя проводит стража. Мадлен – бледная, покачивающаяся, она встала сама, не дожидаясь помощи, хотя этот маленький символический жест и дался ей с трудом, не спорила, спросила только: – Что ты будешь делать? – Выпью вина, – ответил принц безо всякого удивления. Он прекрасно понимал суть её вопроса, но желание помучить её ещё, не оставило его. – Со мной что будет? – уточнила Мадлен, сдаваясь на его жестокую насмешку. – С тобой? Родишь, наверное, – ответил Энрике и помрачнел: – если хочешь, чтобы ты и твой ублюдок жили, ты скажешь каждому, кто тебя поддерживает, что недостойна трона ни ты, ни твой нагулёнок! Иди! Он не собирался прощать её. Он не собирался и отпускать её со спокойным сердцем, хотя её приход и сулил почти однозначное решённое: он победил, его брат, его король слишком поверил в себя и в Мадлен, и это стало роковой ошибкой. – Её притязания никто бы и не поддержал, – заметил герцог Болмон, – даже если бы она, мой принц, решила бы заявить о себе. Энрике не ответил. Мадлен ушла, оставив в нём какое-то тихое бессилие, смешанное с бешенством и досадой. Он прекрасно понял то, что ещё не было произнесено. Его враги, а у него будут и есть враги, всё равно однажды решат посмотреть в сторону её ребёнка, и решат, что король-марионетка лучше короля-врага. И это значит только одно: куда бы не сбежала Мадлен, куда бы она просилась – всё закончится лишь одним вариантом. Вариантом на благо королевства. – Мой принц, – Болмон, не почуяв поддержки, заговорил снова, – возможно, вам следует созвать знать. Я уверен, что многие, пока не случилось непоправимое, готовы поддержать вас, и оказать всяческую помощь. Он говорил о заговоре. Откровенном заговоре или даже перевороте. Король ещё крепок, и он не собирался слушать советников. Решение его было скорым. Дождётся ли он разрождения Мадлен? Скорее всего, но им ждать нельзя: намерения озвучены самые ясные, и уже идут по народным толпам, вызывая одно презрение. Нагулянный наследник, наследник от строгой и высокоморальной Мадлен и неизвестного – это насмешка над всем, что могло только быть свято в традициях крови и чистоты перед богом. Даже противники принца Энрике начинали сочувствовать ему. А многие – и симпатизировать, поскольку Энрике не проявлял своего гнева и своей ярости, а молчал, не выступая ни против брата, ни в поддержку сестры. Он был воплощением мрачного смирения океана перед грядущим штормом. – Нет, – сказал Энрике, раздумав, – я не соберу людей, я не буду заговорщиком. Если люди захотят, они придут ко мне сами. Болмон изумился. Ему, как человеку более приземлённому, не нужно было заботиться об истории, а Энрике, наученный горьким прошлым опытом, ждал, когда знать пойдёт за ним сама, вернее – придёт к нему. Он был уверен, что ждать оставалось недолго, и… Оказался прав. Вернувшись с молчаливого ужина, больше напоминавшего траур, где счастливы были только король, и немного ещё – королева, принц Энрике застал в своих покоях весьма бурное общество. Все знатные представители двора, ну или большая их часть, казалось, вместилась в его комнаты и благоговейно молчала, пока он оглядывал их без тени удивления. Вперёд вытолкнули самого красноречивого. Он нервничал. Сейчас решалась судьба, и его, и королевства. Но надо было победить нервную дрожь и заговорить: – Мой принц, от лица всех присутствующих и от почтения ближних твоих друзей… О, у него сразу стало столько друзей! – От лица всех неравнодушных подданных короны, от лица всех, кому есть дело до того, что творится сегодня в наших землях, и особенно в столице… – Я про лица понял, – заверил Энрике, – что лица хотят? – Возьми власть, принц Энрике! Брат твой помутился рассудком! – великоречие сошло на нет, выступивший вперёд рухнул на колени, признавая полноту власти Энрике и как бы передавая себя в его руки. – Так ведь это заговор! – притворно изумился Энрике и со всех сторон от тех, кто столько лет то таился его, то опасался, понеслись потрясающие заверения, из которых выходило, что, мол, заговор направлен только на дурное, а их помыслы и намерения исключительно добры и направлены на благое дело, а значит, вроде бы и не в счёт! Так и беда ведь, о, принц должен сам понимать, непростая! Она действительно беда, и помутился его брат рассудком. И кому же власть доверить, как не достойнейшему из достойнейших, стало быть, ему? Ведь известны и достижения его, и ум, и военная доблесть… Та самая, видимо, из-за которой он в прошлый раз был вынужден склониться перед королем и братом, проиграв ему. И нет, никто не желает его задеть, все знают его как честного человека, но ведь он и сам должен понимать, что в такой непростой для королевства момент… Да, определённо он понимает и они, верные слуги его, все как один, готовы власть ему принести и признать его королём своим, ведь только он может спасти королевство от поругания! Они плели и плели. Вразнобой были эти речи, но суть одна – они отдавали ему власть. И ему нужно было лишь протянуть руку и сказать, что действовать можно. И он, принц Энрике, поднял одного из ближайших своих друзей, новообретенных, ненадёжных, но сейчас крайне нужных, и сказал: – Я принимаю вашу волю. Их волю! Это было не его решение, а воля других людей, и он – смиренный слуга королевства, придворной знати и короля – принимал на себя эту волю. Это было их решение! Разве имел он к этому отношение? Он всего лишь подчинился! Так всё было кончено в этих покоях, в эту минуту решилось, и непролитое ещё по дворам, непрошедшее слухами – сформировалось в новую силу. Силу правления Энрике.