Вечерние тени

Глава 8(21) Тихая ночь

Дьявол придумал ожидание! Иначе объяснить эту бесконечную, злую, грызущую муку, когда уже всё решено и приближается-приближается, но не настаёт, было нельзя.

Рудольф точно знал, что част близок. Сегодня ночью его должны были объявить больным и так понемногу отстранить от власти. Он лишился поддержки своего совета, поддержки жены, и, конечно, брата. И всё это было объяснимо, и всё это казалось подчас ему даже логичным, но ожидание тянулось так медленно, что у него не было возможности остаться при твёрдом мнении.

Всё-таки он был королём! А они, его же близкие… как они посмели? Какая разница, кого он, как король, назначит наследником? Он признает ребёнка Мадлен ребёнком королевских кровей и это будет правильным решением по отношению к его умершему сыну!

Иногда Рудольфу так и казалось. А иногда он ослабевал, понимая, что не прав. Народ не примет такое наследие. Народ потому и присягнул однажды, что верил в конкретную династию, в имя, а не в какую-то смесь.

Рудольф понимал и сам, что болен. Нет, не телом, нет. Тело его ещё крепко и может выдержать многое. Но где-то в глубине души его вызрела и готовилась лопнуть, да так, чтоб насовсем утопить, болезнь. Тоскливая, обиженная, даже злая на всех и вся, а прежде того, на самого носителя этой болезни. Она грозила тоскою и горем, несла в себе остатки безумия и отчаяния, грозила смешать всё то, что ещё оставалось цепким и обрушить, всё, что не удалось обрушить им ревнителям и защитникам столицы.

Защитникам, к которым должен был примкнуть и даже возглавить сам Рудольф.

Защитникам, из числа которых его самого отстранили.

Он мог поднять бунт. Мог призвать солдат – наверняка в его гвардии есть верные, по-настоящему преданные защитники, его мечи, его опора! И они отстоят его трон, и его корону, и он переживёт эту ночь. Но что будет дальше? Казнить всех, кто пошёл против? Жену, брата, советников? А потом и весь народ?

Уговаривать? Короли не уговаривают. Короли заключают мир или гибнут. Рудольф готовился к перемирию. Он надеялся, что всё ещё может разрешиться благополучно. Да, он ослаб духом и увидел безумную надежду на спасение своего рода в Мадлен и в её грехе. Но разве он не может оправиться от теней? Может быть, ему нужно время и всем оно нужно? Может быть нужно оставить прежде всего Мадлен в покое, ведь сделанного ею не воротишь и тайна уже пролезла на каждую улицу и каждый проулок?

Да, он может уговаривать, но не станет. Ему нужно время. Ему следует понять как быть дальше и пережить утрату сыну как подобает людям. У королей нет времени на скорбь и это всё изменило, будь у него возможность оплакать сына прежде, чем он узнал тайну Мадлен, всё могло сложиться иначе. Но времени не было и теперь доверие близких утрачено и его между собою все нарекли помешавшимся.

Но что же… сумрак души – это всего лишь временное явление, и он сможет выйти из него. А пока пусть они успокоятся. Пусть все успокоятся и он, Рудольф, вместе с ними.

Такие мысли давали надежду. Рудольфу даже казалось, что если размышлять так, то всё ещё не кажется потерянным, и он сам может вернуться к своему совету и своему народу. Переждать и очнуться. Убедиться в душе своей, что он заблуждался. Пережить, переждать, и вернуться обновлённым помыслами и душой. Хотя… разве помыслы прежде его были грешны или нечисты? Он не считал так. Он верил в то, что ему казалось верным решением, и злился, что другие не разделяют его восторга.

Теперь предстояло заплатить за это и Рудольф полагал мудрым уйти к смирению, не призывая верные мечи на защиту себя, не призывая народ и не протестуя. Он болен, болен отчаянием и он должен выздороветь, чтобы вернуться к прежней жизни. А наследие? Что ж, у принца Энрике, его родного брата есть дети. Династия в безопасности, у многих знатных семейств бывало и хуже, а эта кровь не так далека.

Что же до ребёнка Мадлен, то тут решение ему уже давно предлагалось. Забыть, отставить от семьи, забыть, что это её часть, но не обделить титулом и землями. И даже дать образование– сгодится на делах королевства.

А Мадлен может отправиться в монастырь, там ей будет спокойно и тихо. Во всяком случае, там ей следует быть, пока всё не забудется и стихнет.

Стихнет… а в эту ночь уже давно вс стихло. Стихли шаги стражи и слуг, стихли улицы города, и даже сам ветер. Всё замерло, всё ждало неизбежного, но неизбежное не наступало, не приходило и оставляло Рудольфа ждать. Он был бы счастлив, если бы они все вошли в его покои, незапертые и почти наверняка неохраняемые в эту ночь и объявили, что по решению совета, он объявлен больным и потому они, верные слуги королевства, просят его временно передохнуть от взятых на себя обязательств.

Он бы даже смирился и согласился. Не стал бы спорить и бунтовать, только пообещал бы вернуться к делам своего положения как можно скорее и поблагодарил бы за честность – сейчас Рудольф был уверен, что так и поступит. Но они не шли и не шли, и эта уверенность отступала, давала место гневу.

Кем они себя возомнили, чтобы идти против него, короля? Кем они себя считают? Защитниками королевства? Но это он – помазанник божий – единственный защитник королевства!

В такую минуту хотелось движения, хотелось, чтобы вошедшие, ах, если бы они вошли хоть бы в эту минуту, услышали его обвинения и справедливое возмущение, и быть может устыдились бы наконец, поняли, что совершают великий грех и тогда пали бы на колени и просили его о прощении!