Вечерние тени

Часть третья. Советы, молитва и война. Глава 1(26) Дочь Люси

Мэри прекрасно понимала, что ничего не значит и что вся жизнь её – это одно большое обязательство Регоне. Нет, Регона не помыкала ею, не упрекала куском хлеба и принимала её как родную дочь, хотя Мэри прекрасно знала и сама, что Регона ей не мать. Регона не таилась особенно, но и не раскрывалась в этом вопросе. Мэри понимала, что расспрашивать не следует. Но она же умела смотреть и наблюдать, она умела подслушивать…

Особенно тёплых чувств к чужой, оплывшей лицом женщине, периодически появляющейся в их доме, Мэри не испытывала. Она понимала кто это, но понимала и другое – эта женщина её оставила. Регона никогда не говорила о Люси плохо, только просила её молиться за себя и Мэри просила молиться за «тётю Люси», которую представляла своей приятельницей. Но Мэри не была глупа, она видела как выглядит и догадывалась безо всякого труда что за образ жизни был у этой женщины.

Мэри испытывала некоторое презрение к ней из-за этого. Она сама была молода и трудилась руками, честным физическим трудом, который стоил дёшево, отнимал силы, но это было её выбором и она могла поклясться, что душа её осталась чистой, что она сама не перешла в разряд порока и греха и что Господу не за что гневаться на неё.

Почему Люси так не могла? Почему выбрала куда более лёгкий, коварный путь? Почему не стала трудиться?

Регона трудилась и Мэри считала её своим примером. Молилась тоже только за неё, потому что не видела перед собой никаких обязательств по отношению к той, к другой, не сумевшей жить честным трудом.

Регона часто говорила, что Мэри должна выйти замуж. Лучше всего – за человека честного, небогатого, и вместе с ним строить будущее. Встретив Альмо, Мэри испугалась, потому что он был богаче, у него была мясная лавка, и у него было больше дохода. Мэри не привечала его, ускользала, хотя и дрожала от его внимания и от редкого касания руки, которое было таким приятным и обнадёживающим.

– Ну… он выглядит достойным человеком, – задумчиво сказала Регона, когда Мэри поделилась с ним своим отчаянием.

– Ты же говорила о небогатом! – напомнила Мэри. – Он богат!

– Это по сравнению с тобой, – ответила Регона, – богачи живут так, что для них он бедняк. Им невдомёк, что бедность бывает тоже разная, как и богатство. Кто-то может позволить себе по новому платью каждый день, а кто-то довольствуется переменой раз в сезон. Для нас с стобой и те, и другие – богачи. Кто-то может есть каждый день хлеб и горячую похлёбку, а кто-то ужинает простым хлебом… и те, и другие, бедняки, потому что в похлёбке едва ли будет мясо. Понимаешь?

Мэри понимала. Это было несложно, звучало разумно, просто всегда ей казалось, что она столь ничтожна и слаба в этом мире, что даже Альмо для неё – это что-то запредельное, недосягаемое.

– Он выглядит достойно, – повторила Регона тогда, – и он постоянно трудится. Честный труд обогащает.

Мэри подумала и согласилась. Действительно, Альмо ведь трудится. Его за пределами лавки трудно застать – он всё время где-то выискивает лучшие мясные куски в хозяйствах, сам возит поводья, сам торгует…

И Мэри позволила себе поверить в счастье. В следующую встречу она даже побеседовала с Альмо, хотя и разговор вышел пустой, оба вышли из него окрылёнными и полными надежд.

– Даруй Господь тебе счастье! – молилась тогда Регона.

И ведь всё было как нельзя лучше! И всё виделось таким прекрасным и надёжным, уже состоявшимся, когда Альмо вдруг изменился и вступил в Лигу. Более того, отмеченный природной силой и твёрдостью, молодой и отчаянно нуждающийся в признании, он стал быстро продвигаться и нельзя было уже укрыть перемены от чужого взгляда.

– Он в Лиге… он один из них! – рыдала Мэри, когда Альмо раскрылся ей. Скрывать и правда больше было нельзя. Теперь он пропадал не только в лавке, да и к нему стали захаживать люди, от которых сама Мэри отшатывалась на улице. И ещё винный запах… Альмо не пил, прежний Альмо. А этот лигианец был уже не им!

– И среди лигианцев есть достойные люди, – утешала Регона, но осекалась. Та теплота, с которой она сама принимала Альмо, улетучивалась. И дело было не в принадлежности к Лиге. Регона знала Люси, знала теперь Симона и Летарда, и у них был совершенно другой взгляд на мир, и самое главное – в их лицах не было жестокости.

А в лице Альмо она проступила ясно. Он упивался своим положением точно также как вином. Он почувствовал власть и она его пьянила. Из лавочника, которого никто не знает и не признаёт, он вдруг стал кем-то значимым, одним из тринадцати лигианцев, которые творили себе новую Лигу.

Это пьянило. Вино, сытная еда, женщины… Альмо был поглощён новым состоянием. Но окончательно всё изменило первое убийство. Когда он, умелый мясник, взял в руки нож и вонзил его в людскую плоть, оказалось, что мясо везде одинаковое и что господь не пронзает молнией. И неважно, что дело было в вине и в какой-то женщине, чьё имя Альмо даже не вспомнил после. Дело было в том, что ему и убить можно было теперь и ничего ему за это не было. Напротив, его даже как будто бы зауважали и это совершенно подкупило его и лишило всякого прежнего желания жить по-старому.

Новая жизнь оказалась настоящей. С кровью и вином, со страхом и вкусом. Здесь были другие интересы и совершенно другие ставки. Как мог он от этого отказаться?

– Но Альмо не относится к достойным, он хорошо скрывался пока был в хороших условиях, – жёстко продолжала Регона, – мы не можем переставить ему свою голову. У него на плечах своя думалка! Не лей слёз понапрасну. Если хочешь быть с ним – будь, но не жалуйся на свой выбор. А если нет – забудь, найдтся тебе честный человек.