Вечно в движении

Вечно в движении

Сева был душой компании. Он умел всё — договориться о сносной работе, достать самогон, объяснить старосте, что приписки бывают полезны, запудрить мозги участковому, который раз в неделю приезжал проверять их быт. Это по его просьбе Настя, жена старосты, раз в неделю привозила из райцентра дополнение к их скудному рациону: сыр, халву, финики. Перед праздниками она по своему разумению добавляла деликатесы: хамон, ананасы, хумус.
— От тюрьмы да от сумы не зарекайся, — так она объясняла своё покровительство ссыльным. И для вящей убедительности сыпала поговорками: «Закон, что дышло, как повернуло, так и вышло», «От судьбы не уйдёшь», «Всякому свой крест».
— Да разве они душегубы или воры? Душегубов иначе наказывают. А эти — так, у кого язык длинный, а у кого ум короткий.
Сева был самым образованным, до ссылки работал инженером-металлургом. И теперь оригинально применял свои знания, перенося на людей то, что раньше относил к металлам.
— В людях, как и в металлах, со временем накапливаются усталость и напряжение. Как снимают напряжение в металлах? — спрашивал он товарищей и тут же отвечал: — Высокотемпературным отпуском. Главное — не ошибиться с температурой: перегрев и недогрев одинаково опасны. Так и мы должны снимать напряжение «градусом». Если просто вкалывал весь день — один «градус», а если под дождём — «градус» нужно повышать.
Севе никто не перечил.
После работы они собирались на кухне в доме, выделенном ссыльным, а в тёплую погоду — в беседке во дворе. Сева внимательно оглядывал двор, товарищей и, подняв палец для важности, изрекал:
— По совокупности факторов, с учётом нашего морального и материального состояния, заключаю, что сегодня следует испить живительной влаги из источника номер четыре.
С этими словами он уходил за бутылкой в тот дом, который в его мысленном списке значился под номером четыре.
И староста, и участковый ценили организаторские способности Севы.
— Он их всех, — хвастался староста участковому, — во как держит!
И сжимал увесистый кулак, символизируя твёрдую руку Севы.
— Сам не напивается, и другим не даёт. Всё в меру. Вот что значит образованный человек.
Староста вздыхал, вспоминая, что Сева здесь лишь до определённого приговором срока:
— Без него сложно будет.
До конца четырёхлетней ссылки без права пользования интернетом Севе оставалось меньше года.
Пока Сева ходил за бутылкой, накрывали на стол. Запекали в микроволновке картошку, нарезали сало, огурцы, лук. Чинно рассаживались — Сева приучил товарищей к церемонности — и заводили неторопливую беседу. Пока Димыч разливал по стаканам, Сева рассказывал.
— Во Франции для почётных гостей готовят закуску под названием «Тартифлет». Для этого обжаривают на сковороде лук и чеснок, потом добавляют нарезанный кубиками бекон. Главное — не жалеть масла, чтобы лук в нём плавал. Отдельно отваривают картошку и нарезают ломтиками…
Степенно чокались и принимались за сало с картошкой. Сева продолжал с набитым ртом:
— Картошку высыпают на сковороду и заливают белым вином. Через минуту-другую добавляют нарезанный сыр. Лучше всего Бри или Реблошон. В крайнем случае, сойдёт Камамбер…
Он рассказывал так вдохновенно, что всем начинало казаться, будто они и впрямь едят тартифлет, а не простую картошку с салом.
— Дорого этот тартифлет в парижских ресторанах стоит? — спрашивал Шура. Вопрос был чисто теоретическим: после ссылки им ещё много лет не разрешат выезд за границу, но на такие мелочи они внимания не обращали.
Сева в Париже не бывал, но легко выкручивался.
— Если ты наскребёшь на поездку в Париж, то на тартифлет уж как-нибудь хватит.
И, на всякий случай, менял тему:
— Я сегодня занятное колечко нашёл. Сплав любопытный, возможно, на основе серебра.
Он снимал с пальца простое колечко и пускал его по кругу.
— Железо, — фыркал скептик Колян. — Я тебе на мехдворе за час десяток таких сделаю. Хочешь?
— Простое, да не очень. Гляньте, какая надпись выгравирована.
На внутренней стороне виднелись полустёртые буквы. Колян силился прочесть, но у него не получалось. Шура выхватывал кольцо:
— Дай, я на разных языках знаю. — Хватал колечко и вглядывался. В прошлой жизни он был ветеринарным фельдшером.
— Семпер ин моту, — читал он по слогам. — Не по-нашему.
Сева возвращал кольцо на безымянный палец и торжественно объявлял:
— Эх вы! Semper in motu — «Вечно в движении»! Девиз древнеримских путешественников. Никогда не останавливаться! Вот как в те времена жили! Срок выйдет — попутешествую!

С дорогой нельзя расставаться,
Дорога мне стала судьбой.
Я вынужден с другом прощаться
В надежде остаться собой.

— Эх, Сева! Хоть ты и поэт в душе, но без намордника далеко не уйдёшь…
От этих обидных, но правдивых слов на душе становилось тяжело и сумрачно. Сева закрыл глаза, чтобы не видеть опостылевшей действительности. Хорошо бы после ссылки уехать куда-нибудь далеко-далеко, где нет несправедливости и унижений.
— Ты чего глаза закрыл? — услышал он вроде бы знакомый, но не принадлежавший никому из товарищей голос. Сева открыл глаза.
К изумлению, он обнаружил себя сидящим на стуле в небольшом кабинете, заваленном бумагами. Напротив сидел Сим Палыч, главный редактор.
Сева напрягся. Как он оказался здесь? Откуда знает, что сидящего напротив зовут Сим Палычем, и что он — главный редактор еженедельника «Народное обозрение»? Откуда ему известно, что это редакция?
Словно две личности уживались в нём под одной оболочкой. Одна — с детства знакомый Всеволод Левашенко, инженер-технолог, романтик и неудачник. Другая — непонятный поэт.
— Ты меня слышишь? — тормошил его редактор. — Спустись с небес на землю. Срочно нужна ода — поздравление нашему дорогому и уважаемому Гермесу Флориановичу по случаю вступления в должность управляющего инспекторами четвёртого уровня. Понимаешь — срочно! Если бы не срочно, разве бы я к тебе обратился? Напрягись, я знаю, что ты умеешь! Понял? Если понял — пшёл вон, работай и без оды не появляйся!
Сева механически встал и поплёлся к двери, пытаясь сообразить, как он сюда попал.
Минуту назад он культурно отдыхал с товарищами после работы в далёкой сибирской деревушке. Простая фраза про намордник, сказанная Шуркой без зла, расстроила его. Прав ведь парнишка: за ними и после освобождения следить будут. Закрыл глаза на секунду — и вот тебе сюрприз!
Сева двинулся вперёд почти на автомате.
Кабинет редактора выходил в тускло освещённый коридор, пропахший квашеной капустой. У соседней двери стояла пара грубых мужских туфель, словно кто-то разулся перед тем, как войти. На стенах висели портреты мужчин, властно и сердито взиравших на прохожих. Под их недружелюбными взглядами Сева ускорил шаг и распахнул дверь в конце коридора.
К своему удивлению, он оказался на тесной лестничной площадке обычного жилого дома. Стены были разукрашены граффити. Редакция размещалась в обычной квартире.
Среди множества надписей на стене бросилось в глаза корявое «Пшёл вон» — то самое, что он услышал от редактора минуту назад. Надпись загадочно напугала Севу, и он бросился бежать.
Он бежал по грязной улице с разбитым асфальтом, лавируя между хмурых пешеходов и вздрагивая от скрипа тормозов.
Ноги сами принесли его к старому трёхэтажному дому с одним подъездом. Сева стремительно взбежал на верхний этаж и открыл дверь квартиры номер семь.
Это была его квартира. Он знал это, хотя под пыткой не смог бы объяснить — откуда.
На столе светился экран старенького компьютера. Сева плюхнулся на стул перед ним.
Главное — понять, где он находится? Зайти в интернет. Раз он не на месте ссылки, значит, запрет не действует. Он схватился за клавиатуру и глянул на экран. В верхнем левом углу горела надпись:
«34 дрябадря 46 14:22»
«Посылайте команду»
Сева какое-то время тупо смотрел на дату. Дрябадря — это что, месяц такой? Может, ошибка, хотели написать «декабря»? Но с каких это пор в месяце 34 дня? 46-й год — это что имеется в виду? 2046-й? Или 46-й год какой-нибудь новой эры? Он нажал на «Ввод» в надежде, что ерунда исправится. Надпись «Посылайте команду» повторилась, больше ничего не изменилось. Тогда он набрал: «Где я?»
«Неправильный ввод. Посылайте команду»
Тот, другой, которого Сева чувствовал в себе, молчал. Вместо того чтобы подсказать, как пользоваться компьютером, он назойливо твердил: «Срочно пиши оду. Не то худо будет». И ещё тот, другой, подумал, что эпитафию этому Гермесу Флориановичу он бы писал с большим удовольствием, чем оду.
Сева стихов отродясь не писал. Но тот, другой, заставил его взять карандаш и начать.
Он вымучил с десяток строк, когда зазвонил телефон. Сева осторожно взял трубку и услышал сердитый голос Сим Палыча:
— Как дела? Читай, что написал.
Сева почувствовал себя так, как чуствует себя приговорённый к смерти при появлении палача. Дрожащей рукой он взял листок и стал читать: