Вечное наследие

Пролог

Авалон, 300 000 лет назад.

Мир умирал.

Не в мучительной агонии, не в огне и грохоте, как умирала Атлантида где-то далеко за гранью этого благословенного измерения. Авалон умирал в тишине. Его небо, прежде залитое мягким золотом двух солнц, теперь затянула серая пелена. Белое Солнце погасло, и с его смертью из мира ушли краски. Сады, что цвели тысячелетиями, роняли лепестки в безмолвном трауре. Кристальные реки замедлили свой бег, словно сама вода оплакивала то, что случилось с мирозданием.

Башня Вечного Рассвета, сердце Авалона, возвышалась над Озером Отражений, но теперь ее белоснежные стены казались надгробным камнем уходящей эпохи. Ветер, всегда теплый и ласковый, приносил теперь лишь запах гари — далекой катастрофы, просочившееся сквозь ткань реальности.

В верхнем зале Башни, где свет рождался из самого воздуха, собрались трое.

Элион Эверлиф, Верховный Хранитель Авалона, стоял у окна, выходящего на умирающие сады. Его янтарные глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас были полны такой муки, какой не знал ни один из живущих. Он смотрел на тускнеющие звезды и молчал. Говорить было не о чем. Всё уже было сказано.

— Она спит, — раздался тихий голос.

Элион обернулся. Лираэль, его супруга, стояла в дверях, и ее серебристые волосы, струящиеся словно лунный свет, казались единственным источником сияния в померкшем зале. Ее глаза, глубокие, как омут горного озера, были сухи. Она уже выплакала все слезы.

— Он такой крошечный, — прошептала она.

Третья фигура в зале пошевелилась. Аланор, Верховный Жрец, был стар. Не стар годами — время в Авалоне текло иначе. Он был стар своей мудростью, своей скорбью, своей бесконечной усталостью от войн, которые он видел и в которых проигрывал. Его длинные одежды, расшитые символами Эфира, казались слишком тяжелыми для его ссутуленных плеч.

— Время на исходе, моя госпожа, — произнес он. Его голос, обычно звучный, сейчас напоминал шелест сухих листьев. — «Осколок Прайм» знает. Их маги почувствовали всплеск. Они поймут, что это Дитя Рассвета. Они явятся за ним.

— Пусть явятся, — голос Лираэль зазвенел. — Пусть попробуют. Я разорву их на части. Я…

— Ты погибнешь, — перебил Элион. Он отошел от окна и приблизился к жене. — И он погибнет вместе с тобой. Ты знаешь, что Атланты не остановятся ни перед чем. Кседрик Прайм поклялся стереть нашу кровь с лица всех миров. Если они найдут Авалон… если они найдут его…

Он не договорил. Слова были не нужны.

Лираэль смотрела на мужа, и в ее взгляде боролись ярость и отчаяние. Она была воительницей, одной из сильнейших магов Авалона. Она могла призывать бури и заставлять горы склоняться. Но сейчас, перед лицом угрозы не себе, а своему ребенку, она чувствовала себя совершенно беспомощной.

— Пророчество, — произнесла она наконец. — Оно сбылось. В точности, как было предсказано.

Аланор закрыл глаза и процитировал слова, что были высечены на Камне Пророчества три тысячи лет назад:

— «Когда тьма поглотит свет двух солнц, когда мать чудовищ восстанет из бездны, родится Дитя Рассвета. Он будет ходить по двум мирам. В его жилах — кровь древних. В его руках — сердце Эфира. И его выбор решит судьбу всех миров. Но знайте: он родится не сейчас. Он родится в час, когда семь миров соединят свою силу, чтобы запечатать тьму. Его первый крик совпадет с последним вздохом Печати».

Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелой. Где-то далеко, за пределами Авалона, у края Бездны, маги семи миров заканчивали сорокадневный ритуал. Печать Семи Стихий почти сомкнулась над порождениями Тиамат. И в тот самый миг, когда ее последний слой встал на место, в Башне Вечного Рассвета раздался крик новорожденного.

Крик, который услышали все миры.

— Его имя, — прошептала Лираэль, и по ее щеке наконец скатилась одинокая слеза. — Ты должен знать его имя.

— Я знаю, — ответил Аланор. — Аурелиан Люциэль Имморталис Эверлиф. Золотой Рассвет, Несущий Свет, Бессмертный, из рода Вечной Жизни.

— Лукас, — сказал Элион внезапно, — Там, куда ты его отнесешь… Его не должны звать так. Это имя выдаст его. Назови его другим именем.

В коридоре послышались шаги. В зал вошла кормилица — немолодая женщина из народа сильфов, на руках она держала сверток из тончайшего эфирного шелка.

— Он уснул, госпожа, — прошептала она, и голос ее срывался. — Я дала ему капли сон-травы. Он не проснется до самого… до самого конца.

Лираэль протянула руки, и кормилица с поклоном передала ей ребенка. Верховная Хранительница Авалона, воительница, равных которой не было в семи мирах, прижала сверток к груди и замерла. Она не плакала. Она впитывала тепло сына. Его запах. Его дыхание. Его безмолвное присутствие, которое скоро станет лишь воспоминанием.

Элион подошел и обнял ее. Они стояли втроем — отец, мать и дитя, — и в это мгновение даже время замерло, не решаясь нарушить их покой.

— Пора, — произнес Аланор с болью в голосе.

Лираэль вздрогнула, но не открыла глаз.

— Я не могу, — выдохнула она. — Я думала, что смогу. Но я не могу.

Элион взял ее лицо в свои ладони и заставил посмотреть на него.

— Мы должны, — сказал он. В его глазах стояла та же мука, но голос был тверд. — Мы отдаем его не врагам. Мы отдаем его будущему. Там, через сотни тысяч лет, он вырастет. Он станет тем, кем должен стать. И когда придет час, он вспомнит нас. А мы… — он запнулся. — Мы будем ждать его. В Башне. Мы будем знать, что он жив. Этого достаточно.

Лираэль посмотрела на него. Потом перевела взгляд на Аланора.

— Ты поклянешься, — сказала она. — Поклянешься Эфиром, что связывает все сущее. Поклянешься своей душой. Что ты доставишь его в безопасное место. Что ты будешь рядом с ним.

Аланор опустился на одно колено. Это был жест, которого не видел никто за всю историю Авалона — Верховный Жрец никогда не преклонял колен даже перед Хранителями. Но сейчас он сделал это без колебаний.

— Клянусь, — произнес он, — Эфиром, пронизывающим миры. Клянусь Вратами, что открываются лишь достойным. Клянусь памятью первого Рассвета и последнего Заката. Я доставлю Аурелиана Эверлифа в грядущее. Я буду его тенью, его щитом и его наставником, пока не пробьет его час.