Вечное сердцебиение

Глава 1. Приговор

Солнечный свет, лившийся в высокие стрельчатые окна тронного зала, был обманчивым. Он играл на позолоте гербов и парчовых одеждах придворных, рассыпался радужными бликами по витражам, но не нес ни капли тепла. Я стояла на коленях на холодном мраморном полу и чувствовала этот холод каждой клеткой своего тела. Он поднимался от отполированных до зеркального блеска плит, просачивался сквозь тонкую шерсть моего мундира следователя, сковывал плечи, заставлял мелко дрожать сжатые в замок пальцы. Воздух был густым от аромата цветущих азалий, что вились по мраморным колоннам, но их сладкий, дурманящий запах лишь усиливал тошнотворное чувство страха и унижения, сжимавшее мое горло.

Голос судейского секретаря, графа Виллани, был размеренным и бесстрастным, как стук метронома, отбивающего последние секунды моей прежней жизни. Он стоял чуть поодаль от трона, держа в руках свиток, на котором была расписана вся моя история, и его монотонный голос методично, без единой эмоции, перечислял мои провинности.

— ...и в наказание за самоуправство, порочащее честь королевской стражи, за распространение клеветнических сведений в отношении лиц, пользующихся доверием короны, — слова падали на меня, словно тяжелые капли свинца, — следователь первого класса Кьяра Хант переводится на вакантную должность старшего следователя города Ноктус. Назначение считается вступившим в силу немедленно. Все полномочия по делам столичного округа считать с этого момента прекращенными.

В зале воцарилась гробовая тишина, столь оглушительная, что я услышала, как где-то далеко заскрипела дверь. Кто-то сдержанно ахнул. Одна из придворных дам уронила веер. Ноктус. Это слово повисло в воздухе, тяжелое и зловещее, как погребальный звон. Город-миф. Город-могила. Проклятое место, из которого нет возврата. Все, чего я добилась — карьера, репутация, уважение, — все было кончено в одно мгновение. Это была не ссылка. Это был замаскированный, изощренный смертный приговор.

Я подняла голову, ощущая, как на шею давит тугой воротник мундира. Мои белые, как первый зимний иней, волосы, всегда убранные в тугую безупречную косу, упали непослушными прядями на лоб. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, заставляя кожу похолодеть, и лишь глаза, цвета грозового неба, горели изнутри огнем ярости и горького унижения. Я впилась взглядом в человека на троне, пытаясь найти в его чертах хоть каплю справедливости, хоть тень сомнения.

— Ваше Величество! — мой голос, чистый и твердый, разрезал тишину, как лезвие. Он прозвучал громче, чем я ожидала, эхом отразившись от высоких сводов. — Я протестую! Мои обвинения против барона Деланси были основаны на неопровержимых доказательствах! Контракты на армейские поставки были поддельными, деньги осели в его заморских счетах! Я выполняла свой долг, как меня и учили! Я следовала букве закона!

Король Арданн медленно, с почти змеиной грацией, повернул ко мне свой взор. Его лицо было моложавым и гладким, без единой морщинки, будто высеченным из мрамора. Густые каштановые волосы были уложены в безупречную прическу. Но глаза... глаза были старыми. Бездонными. Холодными, как глубины ледникового озера, в которое никогда не заглядывало солнце. В них не было ни гнева, ни милости, ни даже интереса — лишь вселенская скука и некое подобие отвращения, будто он смотрел на надоедливое насекомое, посмевшее нарушить его покой.

Он позволил тишине повиснуть еще на несколько мучительно долгих секунд, прежде чем заговорить. Его голос был тихим, почти шепчущим, но он обладал странным свойством — его слышал каждый в зале, будто слова звучали прямо возле уха.

— Долг, — произнес он размеренно, — понятие растяжимое, дитя мое. Как, впрочем, и доказательства. В этом мире есть вещи куда более важные, чем сиюминутная правда. Лояльность, например. Стабильность. Вот истинная валюта королевства.

Он сделал легкую, почти изящную паузу, и на его идеальных губах дрогнула тень улыбки, от которой по моей спине пробежали мурашки, после чего продолжил:

— В Ноктусе... ты найдешь множество новых доказательств. И, быть может, постигнешь истинную цену лояльности и смирения. Конвой ждет.

Мне не предоставили возможности ответить. Едва последнее слово слетело с его губ, как двое стражников в сияющих на свету латах, чьи лица скрывали замысловатые шлемы с опущенными забралами, взяли меня под локти. Их железная хватка была безжалостной и жесткой, пальцы вдавились в мои руки даже сквозь ткань мундира. На прощание мой взгляд упал на барона Деланси, стоявшего в первом ряду придворных. Его ухоженное лицо с аккуратной бородкой выражало почтительное смирение и легкую печаль, но в уголках его карих глаз, таких же холодных, как у его покровителя, таилась едва уловимая искорка торжества и глумления. Он победил. Я была всего лишь разменной монетой в его большой игре, пешкой, которую убрали с доски.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже красные, болезненные полумесяцы. Острая, знакомая боль помогала сдержать предательскую дрожь в коленях и не позволила слезам унижения и ярости выступить на глазах. Меня резко развернули и повели через боковой выход, мимо рядов придворных. Я ловила на себе их взгляды — любопытные, сочувствующие, испуганные, но чаще — равнодушные и отстраненные. Знакомые лица, с которыми я еще вчера работала бок о бок, теперь отворачивались, делая вид, что разглядывают витражи или узор на полу. Двери тронного зала, огромные, дубовые, обитые позолоченными пластинами, захлопнулись за моей спиной с глухим, окончательным стуком, похоронив все, чего я добилась, все мои надежды и амбиции.

Мои личные покои в казарме королевской стражи, куда меня сопроводили под тем же бесцеремонным конвоем, казались чужими и пустыми. Солнечный свет, тот самый, обманчивый, все еще лился в окно, освещая простую, но добротную мебель — письменный стол, заваленный бумагами, кресло у камина, узкую кровать с темным покрывалом. Здесь пахло кожей, чернилами и моей жизнью, которая только что была вдребезги разбита.