Вечное возвращение

Вечное возвращение

Всем ушедшим и всем вернувшимся посвящается.

Нина проснулась под вечер в пустой спальне. На работе можно было не появляться еще пару-тройку дней, пока лаборанты доводили до конца эксперимент и систематизировали результаты для презентации спонсорам, многие из которых наверняка вложились в проект только ради возможности потом найти свое имя на странице с благодарностями и считать себя невероятными покровителями наук. Весь проект был на самом деле проходным и прикладным, но после нашумевшей “нейронки” от их биоинженерной лаборатории инвесторы были готовы перегрызть друг другу глотки за любой пустяк. С одной стороны, это радовало неимоверно: гранты и частные пожертвования, прежде текшие тонким ручейком, хлынули полноводной рекой, и нашлись средства на самые безумные прожекты, а ее, Нины, лицо стало узнаваемым не меньше, чем у какой-нибудь суперзвезды. Шутка ли, человек, подаривший всему миру возможность жить не только с нестареющим телом, но и с нестареющим мозгом?

Это, конечно, было изрядным лукавством - нестареющий мозг. Старость и смерть все еще не были побеждены окончательно, как и старческое слабоумие, но была в новейших фармразработках и утешительная возможность жить полноценно не семьдесят лет и не сто, а больше двухсот, и не терять ни возможности иметь детей, ни гибкости ума. По меркам века двадцатого, а тем более предыдущих, такая продолжительность жизни сама по себе была фантастичной, а двести лет казались бесконечностью, и было ничуть не странно, что спонсор, Супернова Фармасьютикалс, продавала ее разработку именно как “нейронное бессмертие”, быстро сокращенное в сети до просто “нейронки”, предлагая в рекламе прожить долгую и счастливую жизнь.

Нина же в громких слоганах и большой реакции видела только одно - деньги. Деньги за интервью и за лекции. Деньги, большая часть которых оседала там же, откуда появилась - в лаборатории, куда постоянно докупалось оборудование, приходили все новые и новые светлые головы, полные дерзких, неосуществимых порой идей, и где постоянно приходилось пересматривать охранные протоколы, потому что сумасшедших разной степени буйства тоже хватало. Одни, сравнительно безобидные, кричали ей вслед о том, что она безбожница и что господь ее обязательно покарает за вмешательство в свой замысел. Другие, наоборот, видели в ней Мессию, пришедшую “спасти праведных и отделить зерна от плевел”, третьи же прямолинейно хотели урвать себе короткий миг славы за ее счет - модели и коллеги обоего пола, ушлая журналистская братия, актеры и актрисы, толстосумы и простые сограждане, которые видели ее где бы то ни было. Была, правда, и еще одна категория, самая малочисленная, - те, кому от нее лично ничего было не надо. В эту категорию входили разве что пара друзей, которые лучше всех понимали, в чем на самом деле ее мотивация, да Марк.

Которого не было в кровати.

Быстро оглядевшись, Нина нашла под старомодным, словно бы прямо из “Дня сурка” будильником записку, написанную родным размашистым, но изящным почерком на желтоватом листке, явно вырванном из скетчбука:

Уехал в студию, вернусь не поздно. Люблю.

P.S. завтрак под термокрышкой, вечером хотели заскочить на пару бокалов Саша с Максом.

Записка была недавней, написанной наскоро не успевшей еще высохнуть тушью. Нина улыбнулась - такая небольшая старомодность была в духе Марка; впрочем, он был одним из немногих художников, предпочитавших творить кистями, красками и карандашами, а не в цифре и на планшете. Их квартира тоже была старомодной - размещенная в одном из новых строений, оснащенная всеми технологиями умного дома, но при этом с камином, множеством мягких подушек и массивной деревянной мебелью. Нина взяла планшет и прошла на кухню - Марк действительно приготовил ей завтрак и запустил программу уборки перед отъездом.

Она ела в тишине, нарушаемой лишь шорохом работающих робота-пылесоса и посудомоечной машины, уткнувшись в планшет. В почтовом ящике, как обычно, было несколько автоматически отправленных в спам писем с проклятиями и пожеланиями смерти от разной степени чокнутости “натуралистов” - чудаков, считающих недопустимыми любые вмешательства в “естественный” ход вещей и периодически выходивших с плакатами, призывающими отказаться от благ прогресса во имя спасения “природной чистоты”, - и пара приглашений на ток-шоу, где наверняка ведущие постараются сместить акцент с ее научных работ на личную жизнь и отсутствие детей. Поразительно, насколько живучими оказались стереотипы о женщинах в науке.

Из лаборатории вестей не приходило, и это было неприятно, хоть и ожидаемо: в конце концов, лаборанты тоже люди. Тем не менее, смутная тревога зудела на задворках сознания, но у Нины никак не выходило выяснить ее причину: это раздражало неимоверно, как комариный укус или небольшая свежая мозоль, которую нет возможности заклеить или намазать регенерирующим гелем. Чувство напоминало ощущение перед грозой - еще светит солнце, но в воздухе уже висит предчувствие того, что нечто большое непременно должно случиться. Успокоиться это не помогало.

Равновесия не добавлял и Марк. Супруг всегда умел найти нужные слова - или их отсутствие, но рядом его не было. Не особенно помогли прийти в себя и выписанные терапевтом препараты, и Нине пришлось утешать себя тем, что таблеткам нужно не меньше получаса, чтобы подействовать. Тем не менее, развеяться было необходимо.

Очень кстати вспомнилось приглашение от Яны с Артуром, бывших коллег и соучеников. Нина быстро отстучала им сообщение, и, дождавшись утвердительного ответа, ушла собираться.

Ребята жили на другом конце города, и Нина успела окончательно вымокнуть под мелко моросящим дождиком, пока ехала к ним, решив в кои-то веки прокатиться общественным транспортом. Ей повезло быть неузнанной - или тактично проигнорированной.