Вечность придумали осенью

6. Расстройство привычек и влечений, неуточнённое

Я нажал на кнопку и стал ждать результата. Звонок оказался обычным низкочастотным дребезжанием, которое я помнил ещё со времён детства. Хотя конечный результат, в случае его наступления, виделся мне сомнительным, насчёт правильности кнопки сомнений не было — я безошибочно узнал дверь. Совсем непримечательная дверь, о которой и сказать нечего. Видимо, она неминуемо отпечаталась в подсознании, когда в тот поздний декабрьский вечер моё сознание, не мигая, смотрело на Сашу.

Этаж оказался седьмым. Ровно на один ниже того, где мы простились с Леной. Я отметил, что зайдя в парадное, она даже не подумала пройти к лифту, а сразу устремилась вверх по ступенькам. Значит, так она делает постоянно. Может быть, в этом и причина того, что её возраст невозможно определить. 

За дверью послышались типичные для такого случая звуки, и она тут же открылась.

— Здравствуй, Денис. Рада тебя видеть, — Сашина мама чуть выждала, будто перепроверяя, всё ли верно сказала, — и улыбнулась.

— Добрый день, Светлана Георгиевна, — поздоровался я. Попытался улыбнуться в ответ, но понял, что это выйдет неестественно и оставил затею. И сразу почувствовал себя глупо. 

— Я уже и не ждала тебя. Но это приятный сюрприз. Проходи.

Она отстранилась, открывая мне путь в квартиру, где много лет, возможно с самого детства, жила моя пропавшая возлюбленная. Я никогда не стремился сюда попасть, но теперь это место обрело странный привкус. Словно тайная обитель некой исторической фигуры: сам факт существования этой личности до сих пор ставится под сомнение, однако доподлинно известно, что жила она именно здесь. 

Я кивнул и прошёл внутрь. Возникло ощущение, что события стали развиваться чересчур стремительно. Ещё пара простых манипуляций, и дело будет сделано, после чего можно уходить. А куда идти и как жить после того, как я туда приду, я даже ориентировочно не представлял. От этого становилось не по себе.

Светлана Георгиевна тихо притворила дверь, и, видимо, желая подкрепить мои нерешительные размышления реальностью, доброжелательно произнесла:

— Разуваться не нужно.

Не зная, что на это сказать, я снова кивнул и полез во внутренний карман за кулоном, думая о чрезвычайной нелепости сегодняшнего дня, который едва перевалил за половину, но, кажется, уже подходит к концу. Не представилось даже случая снять обувь. Пытаясь нащупать чужое металлическое сердце на дне пыльного кармана, я зачем-то осознал, что приехал сюда совершенно наобум. Позвонить и согласовать время или хотя бы день недели мне не пришло в голову. Эта понятная и трезвая мысль, очевидно, всё-таки возникала, но каждый раз была иррационально блокирована и так и увязла где-то в синапсах, не добравшись до мыслительного центра. Сашиной мамы ведь просто-напросто могло не оказаться дома, и похоже, что именно на это я безотчётно и рассчитывал.

— Плащ можешь оставить на вешалке, ванная прямо, полотенце, чтобы вытереть руки, бери любое, и проходи к столу. Я сделаю нам чай, а там посмотрим, — Светлана Георгиевна уже стояла на пороге кухни и продолжала смотреть всё так же доброжелательно.

Я перестал искать кулон и растерялся. Автоматически потянулся развязывать шнурки, надеясь, пока будет тянуться этот процесс, разобраться в своём конфузе.

— Денис, — голос сверху прозвучал укоризненно, — прошу ведь, не разувайся.

— Не разуваться?

— Не терплю, когда люди ходят без обуви. Даже если в тапочках.

— Почему?  

— Без обуви образ человека в большинстве случаев становится неполноценным. 

Я перевёл взгляд — она стояла в новых с виду чёрных туфлях на еле заметном каблуке.

— А, — сказал я. 

В кухне было хорошо и тихо. Из открытых окон в помещение аккуратно проливались осенние звуки. На полках, вместо баночек со всевозможными пряностями, мирно спали фарфоровые кошки различных пород.

«Кошки, — подумал я, усаживаясь на указанное место, — кошки – это неплохо. При кошках как-то спокойнее будет общаться».

Вообще-то я не испытываю особенного расположения к кошкам. Как, пожалуй, и к любым животным. В повсеместно принятой дихотомии человека разумного, подразделяющей его либо на любителя собак, либо на почитателя кошек я бы не занял ни одной стороны. Очень уважаю наших братьев не всегда меньших, но считаю, что у них своя жизнь. Пусть спокойно её живут. Нам, людям, в неё не стоит вмешиваться. Мы можем им иногда помогать. Просто потому что помогать — одно из неотъемлемых свойств человеческих. Однако наш Мидгард находится в принципиально иной плоскости мироздания. И любые его пересечения с другими мирами на уровне чувств нежелательны.

Однажды убирая утром постель, я ненароком задел пульт от телевизора. Телевизор ненароком включился и стал выдавать не только изображение, но и звук. Я предпочитаю завершать одно дело до начинания следующего и поэтому продолжил убирать постель, оставив экран включённым. Судя по всему, оттуда вещал невидимый мне то ли политолог, то ли социолог. Прежде чем я снова, в этот раз уже неслучайно, задел пульт и этим заставил его умолкнуть  навсегда, социолог успел поведать мне, что человек — по своей биологической сути результат не самой удачной мутации. По его мнению, или же по мнению экспертов, которым он был склонен доверять, это единственное животное, способное наносить вред представителям своего же вида. Политолог утверждал, что прочие живые существа из класса млекопитающих, да и иных классов, способны причинять ущерб друг другу разве что во время более или менее ожесточённых боёв за еду или самку. Да и это носит скорее процедурный характер. Человек же удивительнейшим образом способен творить как бескорыстное добро, так и бескорыстное зло. Причём себе же. Это весьма любопытная особенность, признание которой позволяет сделать интересные выводы и гипотезы. Во-первых…

Тут экран погас и вместо беспокойных мыслей то ли социолога, то ли политолога начал отражать мою комнату, треть которой занимала кровать с убранной постелью. Рядом отразился и я, держащий пульт от телевизора. С тем, что я успел услышать, мне было несложно согласиться. И для меня это было ещё одной причиной не сильно сближаться с нашими соседями по планете — слишком уж мы разные.