Вечность придумали осенью

7. Что делаешь — делай скорее

Я проснулся. Было ещё темно. Вспомнилось, что в детстве мне всегда нравилось просыпаться среди ночи, когда за окном темно. От мысли, что я могу запросто, абсолютно легально продолжить сладко спать, становилось радостно и уютно. Я блаженно потягивался, пуще прежнего зарывался в пуховое одеяло, всегда пахнущее свежестью, и начинал думать о том, какой сон мне сейчас приснится. Я лежал и выбирал его, пока он незаметно не обволакивал разбредающиеся мысли и не уносил их подальше от города, по которому, когда в нём наступит утро, мне придётся идти в школу. 

Так происходило в детстве, но сейчас всё было иначе. Сейчас мне было двадцать три года, и оставалось ещё около четырёх лёт до того дня, как я проснусь в своей квартире и первое, что вспомню, будет золотой кулон в виде сердца на цепочке. Он висел когда-то на шее у Саши Нежиной, моей возлюбленной, одновременно и неожиданно исчезнувшей и из этого города, и из моей жизни.

Я проснулся не от собачьего предостерегающего лая. Это начнёт происходить позднее, когда невдалеке от моих окон расположится автостоянка загадочного ведомства, и в ночные часы кто-нибудь обязательно захочет проверить целостность его охранной системы. Проснулся я и не от того, что человек, проводящий свою жизнь в квартире надо мной, периодически испытывает потребность в загадочных махинациях с неустановленными предметами — звучит так, будто по полу взад-вперёд перекатывают гантели. Возможно, логичнее было перекатывать какие-нибудь, скажем, бочки, но мне всегда представляются гантели. К его чести нужно отметить — перекатывал он их только ночью.

Ничего из вышеназванного не происходило. В доме и за его пределами было тихо. Я прислушался: город действительно спал. Ну а в моей голове был бедлам, причём настоящий: там были сумасшедшие, некоторые в смирительных рубашках, там же были врачи, стремящиеся вылечить их или хотя бы правильно диагностировать. Можно предположить, что были там и вполне нормальные адекватные личности, выдающие себя за полоумных, а также несправедливо таковыми названные. Не исключены, правда, и доктора, скрывающие под униформой те расстройства личности, которые они призваны врачевать.

Другими словами, в моей голове всё было спутано. От этого я и проснулся.

Наверху, как водится, сияла луна. Я решил так и оставить, зажигать дополнительный свет не стал. Натянув зачем-то спортивные штаны, уселся в кресло и начал смотреть на стену. Так я просидел долго. Время от времени с улицы доносились ненавязчивые механические обертоны — проезжала очередная машина. Тогда на стене передо мной возникали неправильные прямоугольники жёлтого цвета, медленно тянулись вправо, набирали скорость, перетекали на потолок, а потом исчезали там, откуда появлялись. Ночной город показывал диафильмы.   

У меня была большая неразрешимая проблема — кажется, мои чувства невозможно было зафиксировать. Это создавало трудности, причём не только мне. Или даже не столько. И я подозревал, что источник этой проблемы нагло скрыт где-то у меня внутри. 

Я не умею любить, думалось мне тогда. Почему-то в детстве не научили. Никто не надоумил, как  важно это уметь и как правильно это делать. А сам я так и не разобрался.

Очередной параллелограмм на стене. Появился, заскользил слева направо. Будто каретка пишущей машинки двигалась в ритм создаваемой из ничего строчке.

В моей жизни был человек. Был в ней по-настоящему. В моей жизни не так часто бывают люди. Так, чтобы прямо в ней, так чтобы занимали там место. Конечно, тех, кто соприкасается с различными её гранями, всегда много — мне нравятся люди, меня к ним тянет, что ни говори. Мне требуется их общение. Но они всегда остаются как бы снаружи. И это то, что меня устраивает в такой слабости больше всего. Это позволяет мне оставаться точным в чувствах и поступках. Позволяет воспринимать окружающий мир верно. По крайней мере, иметь ощущение, что я воспринимаю его верно. Ведь что такое для человека окружающий мир, если не люди? Другие люди. Те самые, что, по мнению Сартра, являются адом. Не до конца уверен что понял классика экзистенции правильно, но заметил, что не распознаю в них ада ровно до того момента, пока кто-нибудь, самый изворотливый, не проникнет внутрь. Не станет частью меня. Поэтому моё увлечение другими людьми — занятие опасное, словно какое-нибудь руферство: чуть зазевался, потерял бдительность — и уже можешь только пенять на себя. Если успеешь.  

Так бывает. Так происходило и сейчас.

В моей жизни была девушка. И пусть будет не важно, как её звали. Пусть у неё не будет имени. Главное, что была она сама. Когда-то оказавшись в ней, — как обычно, это произошло неуловимо для внимания, — она начала в этой жизни осваиваться. С интересом изучала обстановку. Сначала издалека. Как в музее. Потом стала немного смелее, начала прикасаться к вещам, найденным там, брать их в руки. Брать трепетно, деликатно, даже с восхищением, которого они, быть может, не заслуживали. Изредка она могла позволить себе совершить какую-нибудь незначительную перестановку. Всегда осторожно, чтобы не изменить общую картину, а лишь сделать её лучше, выразительнее. Вернее. И, как правило, общая картина действительно становилась вернее. И мне становилось от этого радостно. Всегда.

Я встал, чуть потянулся. Выглянул в окно. За ним находился балкон, и поэтому мне был виден лишь красивый тополь на перекрёстке да фонарь, льющий из своего неисчерпаемого источника на притихшую улицу тёплый свет. Я прошёл на кухню, наполнил стакан водой из давно остывшего чайника, подержал в руках прохладное стекло и, передумав пить, вернул стакан на разделочный стол. Вернулся в спальню и снова сел в кресло.

На экране стены было темно. Я ждал света.

Как же мало мне известно о таинственных процессах, проходящих за гранью сознания. До сведения доводятся лишь готовые результаты в виде завёрнутых в подарочную упаковку ощущений. Бери их и чувствуй — это именно то, что тебе надо. И ты действительно берёшь и чувствуешь. К сожалению, эти подарки приятны далеко не всегда.