Вечность придумали осенью

11. Post cibum [1]

— Семь, — сказал я и открыл глаза.

Всё вокруг было обыкновенным.

— Семь, — зачем-то повторил я и окончательно проснулся.

Кажется, удручающая разница между сном и явью заключалась именно в этом — наяву всё было слишком обыкновенным. С другой стороны, я лежал на диване в квартире Сашиных родителей. А это, как ни крути, делом обычным тоже не назвать.

В поле зрения первым делом попало окно. Там виднелось немного неба. Оно было ясным. Это означало, что пока я спал, дождь прекратился. Неясным оставалось, зачем мне всё-таки понадобилось здесь спать.

Попытавшись встать с дивана, я обнаружил, что был заботливо укрыт махровым пледом. Такой жест был сильно в духе Светланы Георгиевны, но её самой в комнате не было. 

Сев, я захотел вспомнить начало этого дня. Казалось, с момента, когда я точно так же сидел утром на незастеленной кровати, пытаясь свыкнуться с предстоящим, прошло уже три года. Не такой и большой срок. У кого-то, положим, за три года в жизни не произойдёт никаких изменений, даже одежду человек может новую не купить за это время. А кто-то сумеет обзавестись совершенной иной жизнью. Ну, или, как минимум, гардероб обновит. Некоторые же изменения отследить просто невозможно — слишком незаметно они происходят. Хотелось надеяться, что у меня эти изменения уже начались, и лишь осень за окном все три года оставалась неизменной.

Одну перемену, по крайней мере, отрицать было невозможно — я проголодался. С самого утра у меня во рту не было почти ничего, кроме сжиженного солода. Мысли о какой-либо другой еде я без труда отгонял. Однако сейчас, пробудившись от нелепого сна, я понял, что не прочь съесть сэндвич или на худой конец горячий бутерброд и запить всё это вкусным остывшим чаем. А пока я ем и запиваю, то могу дальше поразмышлять о неизбежности перемен и том, как мне закончить этот сумбурный день. Очевидно, что самое ответственное и важное ещё поджидало меня впереди.

Всё же здоровый голод и при этом неотъемлемая уверенность в возможности его скорейшего утоления ставит окружающую реальность в оптимистическую перспективу. Невзгоды отступают назад при мысли о том, что твоя базовая потребность может быть просто и по-настоящему приятно удовлетворена. В моём случае простота и приятность гарантировались радушием Светланы Георгиевны (к имени которой я, кажется, снова начал мысленно прибавлять атрибут формального уважения). В её способностях вкусно что-нибудь приготовить я был уверен хотя бы потому, что у Саши это никогда не получалось.

Дверь в комнату, где я спал, была закрыта. Полагаю, чтобы меня не беспокоить. Прежде чем взяться за ручку, я пару секунд прислушивался — ни звука. Выйдя из комнаты, я немного постоял в проёме, однако на произведённый дверью скрип тоже никто не появился. Тогда я прошёл в кухню. Постояв немного и в этом проёме, сел за стол. В кухне никого не было. На столе, за которым мы не так давно пили чай и говорили о Сашиных мотивах и желаниях, сейчас было почти пусто. Исчезли наши чашки — вероятно, уже покоились, чистые и сухие, в каком-нибудь из шкафчиков, которых, вопреки скромным размерам кухни, было здесь предостаточно. Пропала и горка миндального печенья, даже крошек не осталось. Но, видимо, чтобы я таки попытался выбраться из заколдованного леса, мне был оставлен другой, более традиционный, инструмент для навигации — на столе лежала записка.

«Денис»,

словно это название короткого рассказа, значилось посреди аккуратно отрезанной половинки листа А4. Вслед за этим более мелким, но таким же красивым почерком было написано следующее:

«Мне пришлось срочно уйти по незапланированном вопросу. Ты очень крепко уснул во время нашей практики, что хороший показатель по определению. Я не стала тебя будить, посчитав, что тебе, как никогда, необходим этот сон. Дождись меня, пожалуйста, если можешь. Думаю, мне ещё есть, что тебе рассказать. 

Светлана

Post Scriptum. Если ты проголодался — холодильник к твоим услугам:)».

Впервые на моей памяти post scriptum был озаглавлен несокращенно. Не говоря уже о том, что впервые он был так безупречно актуален.

В который раз только за сегодня я подумал о том, насколько Саша не похожа на свою маму. Или мама на свою Сашу. Другими словами, насколько же мало у них общего. По правде говоря,  кроме фамилии я бы сейчас больше ничего и назвал. Хотя само по себе, это было даже неплохо. Меня всегда смущала, если не отталкивала, излишняя схожесть людей. Визуальная, в первую очередь. Например, схожесть родственников. Тот факт, что кто-то является просто более или менее точной копией кого-то другого, прятал подальше мысли о возможности индивидуального и независимого развития данной жизненной единицы. Познакомиться с таким человеком — это как прочитать то же самое слово, написанное другим шрифтом. Возможно также, что мне на самом деле не было дела до чьего-то независимого развития, но виделись в таком сходстве отголоски унылой фабрики, где упорно производят одни и те же модели для выполнения одних и тех же функций и лишь для приличия в дизайн порой добавляют незначительные изменения. И пусть часто внешним подобием всё и ограничивается, однако найти людей с одинаковыми функциями, хоть и разными лицами, всё равно несложно. А для обеспечения подобной функциональной унификации эти модели усердно снабжают одинаковыми мыслями и реакциями. Ну и желаниями. 

Следуя указанию в записке, я заглянул в холодильник. Там и вправду оказалось всё и даже больше для утоления моих скромных гастрономических запросов. Особое внимание сразу привлекли упаковки с пармской ветчиной и каким-то замысловатым сыром. Обе уже были вскрыты, но в каждой оставалось не менее трёх четвертей содержимого, что придало мне отваги в непростом для совести деле опустошения чужого холодильника: вряд ли я бы смог доесть последнее или открыть запаянное. Отыскав меж прочих продуктов масло, я вытащил найденное из холода в комнатную температуру. Через десять минут озадаченных поисков я догадался снова заглянуть в холодильник и прихватил последний, самый главный, ингредиент моей кулинарной фантазии — хлеб. В данном случае — свежий французский багет. Ну, или не французский.