Вечность придумали осенью

14. Фавориты луны

На улице стало прохладнее. Застегнув плащ на все пуговицы, я стоял недалеко от Сашиного парадного и изо всех сил вдыхал последний сентябрьский воздух. Ему совсем недолго оставалось наполнять собой улицы города, прежде чем он сменится новым, почти таким же, как нынешний, но всё-таки немного другим. Когда именно это должно произойти я не знал — из батареи мобильного телефона окончательно испарились все питающие её химические соки. Возможно, они ещё витали где-то в вечерней, практически ночной, атмосфере, но никому не были видны, и пользы от них тоже не было никакой. 

Я хотел немного постоять в темноте, наблюдая из неё за жёлтым светом фонаря, что освещал лавочку. Ещё недавно какой-то человек сидел на ней и зачаровано разглядывал свет полуденного солнца, периодически затмеваемый мерно раскачивающимся в руке маятником. Сейчас это трудно было представить: солнце исчезло, да и лавочка пустовала, если не считать одиноко опавшего кленового листа. Было неясно, откуда он там взялся — клёны поблизости не росли. Если задуматься, я и вовсе не помню, когда в последний раз видел в этом городе клёны. Странно, должно быть, полагать, что кто-то намеренно пришёл сюда, к этому дому, может быть, издалека, и оставил на безымянной скамейке листик, совсем чужой и чуждый всему вокруг. 

Чтобы мне ни подсказывал здравый смысл, я совершенно не мог заставить себя зайти в это парадное и подняться по знакомой лестнице на уже известный этаж. Лучше просто стоять здесь, наполняя лёгкие угасающим сентябрём, смотреть на призрачный свет ночного фонаря, на опустевшую лавочку, на одинокий лист с далёкого дерева. И чтобы это никогда не заканчивалось. Зачем нужно делать что-то ещё, зачем вообще что-то делать, если все действия рано или поздно принесут боль если не тебе, так кому-нибудь ещё, и совершенно неясно, что из вышеозначенного лучше. В свете фонаря кленовый лист казался совсем жёлтым. Возможно, таким он и был на самом деле. Я неотрывно смотрел на него, а он становился всё больше, всё ближе, пока не оказался прямо у меня перед глазами. Пришлось опустить книжку, в которую за мгновение до этого я был погружён.

— Считаешь, он идеальный?

Незнакомая и красивая девушка пристально глядела на меня, держа в ладони огромный кленовый лист, пожелтевший, с роскошными бордовыми прожилками. У неё были очень светлые, почти белые, длинные волосы. Глаза и голос выражали требовательность, исключительную требовательность к жизни и ко всем, кто в данный момент её олицетворяет. В тот момент её олицетворял я, но в тот момент я заметил только волосы.  

— Привет, — сказал я, чтобы собраться с духом.

— Идеальный или нет? — она была непреклонна.

Я медленно положил книгу рядом с собой и потянулся к листу, но девушка вовремя забрала руку, не дав до него дотронуться. 

— Сначала признай, что он идеальный! 

— Мне же нужно рассмотреть.

— Касаться при этом необязательно.

Вокруг был мой любимый бульвар. По нему в противоположных направлениях ходили люди. Некоторые из проходящих поглядывали на нас с равнодушным интересом. Бульвар был усеян множеством листьев, подобных тому, что держала в руке девушка.

— Он идеальный, — сказал я.

Она улыбнулась и тут же присела рядом.

— Что читаешь? — спросила она. 

Я рассеянно взял отложенную книгу, мы оба посмотрели на обложку. Там было написано «Х. Файхингер. Philosophie des Als Ob» и размещался острый немецкий профиль. Автора, надо полагать. 

— Надо же, — сказала она, и в голосе прозвенели две или три нотки восхищения. — А о чём там написано?

Я задумался.

— По большей части о том, что мы всё выдумали. 

— Что, прямо всё?

— Даже понимание того, что мы всё это выдумали, — и его выдумали. 

— Хорошо, — сказала она. — Как тогда быть с этим?

Она подняла руку, и красивый листик опять возник перед моими глазами. Теперь он показался мне медно-румяным, пылающим какой-то тихой осенней страстью. От черешка по всей его поверхности расходились нитевидные дорожки. Каждая в какой-то момент разветвлялась, но все в конечном итоге приводили в одно место — на край.

— Как тебя зовут? — спросил я вместо ответа.

— Саша, — сказала она тихо.

— Саша! — сразу же повторил грубый мужской голос. Может быть, он был не так уж груб, но любой голос, без спроса проникающий на твою территорию и претендующий на что-то твоё, будет восприниматься именно так. 

— Саша, куда ты вдруг подевалась?! — спросил голос строго. Он исходил от кого-то неважного, кто стоял рядом с нашей скамейкой.

Саша молчала и только заворожено смотрела на листик. Ей было не обязательно отвечать, она была на моей территории. Она ей уже принадлежала. Возможно, она даже не слышала вопроса. 

— Послушай… Ты что? — голос стал проявлять признаки растерянности, смешанной с жалобой.

Саша сложила руки лодочкой, и листик тут же накрыл их. По нему растекалось осеннее солнце, и Саша кротко наблюдала за этим, забыв то, что знала прежде. Зачем что-то помнить, когда есть это солнце, когда оно светит, и когда тебе от него светло.

— Саша… — голос хотел сказать что-то ещё, но не сказал. В нём успела обосноваться  просьба. Такая просьба, в исполнение которой не верят, но всё же просят. Так, наверное, просят о чём-то Бога — зная, что он всемогущ, но совершенно не понимая, как это возможно — до него докричаться.

А мы сидели и, не поднимая голов, смотрели на солнце. Может быть, голос ещё пытался говорить, мы не слышали. В конце концов, какая разница, что скажет тот, кому вот-вот суждено умолкнуть, который уже давно умолк, а всё что мы слышим — одно только эхо. Оно разносится в пустых пространствах покинутого здания, когда-то заполненного эмоциями и смыслом, и до которого сейчас никому нет дела. Никому, кроме того, чьё эхо там всё ещё звучит…

Потом в суетливой тишине памятного полудня раздались удаляющиеся шаги. Каждый был полон уныния и рассыпавшихся планов. Каждый был тише предыдущего. По солнечному бульвару от Саши уходило её внезапно наступившее прошлое, с каждой секундой теряя очертания, теряя цвета, растворяясь в непреодолимом течении жизни. Когда я повернул голову, чтобы посмотреть, кому принадлежал голос, то увидел только размытые силуэты людей, ни один из которых не имел к нам с Сашей никакого отношения.