Вечность придумали осенью

15. Копия верна

Анна сидела за обыкновенным столом, сделанным давным-давно на безымянной фабрике в стране, которой уже не существует. Возможно, и людей, что его делали, тоже не найти. Стол был покрыт клеёнчатой скатертью с расцветкой из красно-белых клеток. И хоть, казалось бы, узор к тому располагал, не было ничего сложнее, чем увидеть в этом предмете нечто шотландское. Но пусть и скромного происхождения, скатерть содержалась в исключительно опрятном виде. Ни вездесущих хлебных, и не только, крошек, ни прискорбной россыпи сахара, ни следа мёда, который, начинаясь с капли, склонен неудержимо распространятся по всей прилегающей площади. Не было даже неотъемлемых окружностей, невольно оставляемых всевозможными чашками, стаканами и иными предметами посуды, имеющими подходящую форму и содержание. На этом столе у каждой вещи имелось собственное место. 

В правом верхнем углу, заполняя его целиком, лежала стопка газет. Здесь не было ни одной газеты старше двух дней. За этим строго следили, ведь одна из самых унылых вещей в мире — это старая, а стало быть, неактуальная, газета. Само понятие газеты неразрывно связано с требованием к ней быть свежей. И точно так же, как в случае с рыбой, вторая свежесть здесь не имеет права на существование. Анне нравилось, как удачно данный принцип воплощён в английском слове «newspaper», и когда это было уместно, она любила сообщать людям о своём маленьком семантическом открытии. И очень им гордилась. 

Вот и сейчас на верхушке стопки лежал последний выпуск местного таблоида. Таблоид как всегда был готов запачкать руки каждого желающего узнать, что же нового произошло в жизни людей, с которыми так и не вышло познакомиться лично.

Анна посмотрела в сторону окна и снова порадовалась: картину внешнего мира заслоняла полупрозрачная занавеска. Занавеска выглядела уставшей. Было видно, что за ней очень усердно, но слишком долго ухаживали, чтобы можно было продолжать считать её белой. Когда мимо окна проезжал поезд, вместо того, чтобы разглядывать содержимое столиков по ту сторону грязного вагонного стекла, в любом случае достаточно однообразное, Анна любила наблюдать, как колышется, будто от сквозняка, эта занавеска. В такт её движениям, словно внемля взмахам невидимой дирижёрской палочки, тихонько звенела единственная чашка: Анна нарочно оставляла в ней ложечку, хотя та была ей ни к чему — сахара Анна не употребляла. Все эти звуки вместе с ощутимой вибрацией легко заставляли её поверить, что она тоже едет в поезде. Едет куда-то далеко. Туда, где всё иначе и очень интересно. Анне нравилось ехать в этом поезде. 

Над столом в пластиковом кармашке ровно висел распечатанный график железнодорожного движения. Согласно ему, приближалось время закрытия переезда. Оно волновало предвкушением ещё не видимого, но безусловного события. Анна слегка вздрогнула от приятного возбуждения. Всё-таки её новая работа была не так плоха. 

Женщина вспомнила, как, впервые оказавшись в этом помещении, среди беспорядка на столе, что был неприятен как таковой, она увидела журналы с кроссвордами и, ещё хуже, со сканвордами. Журналы были потрёпанные и засаленные. Один был открыт и наглядно демонстрировал вялые судороги чьего-то интеллекта заполнить клетки хоть какими-нибудь символами. У неё тогда потемнело в глазах, хотя ещё утром она даже не была уверена, что подобное явление существует за границами книг и кинофильмов. Именно эти безобидные издания даже не второй, а n-ной свежести, дали ей отчётливо осознать, что несколько ступенек, по которым, как ей казалось, она спустилась, согласившись здесь работать, на самом деле являются несколькими пролётами. Эта лестница, образно говоря, привела её прямиком в подвал.

От кроссвордов Анна избавилась быстро, от чувства унижения до конца избавиться так и не удалось. Это было вполне объяснимо: большую часть трудовой и просто жизни Анна провела в библиотеке. Если не брать в расчёт авторитетную периодику, она никогда не отличалась страстью к чтению, но к самим книгам испытывала искренний пиетет ещё с детства, когда после смерти  двоюродной бабушки всё имущество последней переехало в дом, где жила Анна. 

В ту пору она была просто Аней. 

Имущество состояло из полусотни книг весьма схожего направления: разнообразные труды по экономике, которая в силу исторических причин тогда именовалась народным хозяйством; сочинения о финансах и их инструментах; неотъемлемые воспоминания каких-то основателей СССР; и бестселлеры Маркса, тоже в некотором смысле основателя. Особняком стояли, точнее, лежали, несколько романов заграничных писателей, вдруг полюбившихся советской критике. Ещё большим особняком среди всего упомянутого лежал одинокий роман последнего из графов Толстых. 

Двоюродная бабушка Анны долго работала в каком-то важном ведомстве и у неё, конечно, были не только книги. Но всё остальное досталось людям, которым она была роднее, а книги этим людям оказались совершенно не нужны, потому были предложены родителям Анны. Им они тоже не были интересны, но, по крайней мере, в их доме было много пустого места, которое давно хотелось заполнить хоть чем-то.

Ане, 9-летней девочке, только научившейся читать, было поручено важное задание: разобрать ценное наследство, отсортировав его в порядке алфавита, и аккуратно расставить в ниши, шкафы и прочие пространства старого деревенского дома, слишком большого и пустого для семьи из трёх человек. Аню это занятие захватило с первых секунд. 

Конечно, содержание таких книжек по понятным причинам не привлекло её внимания. Она открыла несколько, но вскоре сообразила, что они ничем не отличаются друг от друга — везде одинаково скучные буквы, однообразно сложенные в бесконечные строчки и так до последней страницы. Вся суть книги для неё сконцентрировалась в обложке — там было указано всё, что ей было нужно знать. Аня с упоением погружала себя в ответственное задание и не замечала, как над её головой пролетает солнце, пока она бережно и методично перебирает увесистые кирпичики с трёмя пожелтевшими гранями.