Вечность придумали осенью

16. Je ne regrette rien

Я сделал аккуратный глоток и всё равно почувствовал во рту кусочек чайного листика. Достал его, положил на край блюдечка, в котором стояла и сама чашка. Заметив это, женщина — мы выяснили, что её звали Надей — забеспокоилась:

— Налить вам ещё чаю? Вы знаете, я сейчас вскипячу воду! Это быстро! 

— Спасибо, но ещё одна чашка будет лишней. Да и вредно употреблять кофеин после шести вечера. Правда, Лена?

Мы сидели за небольшим столом, ветхость которого скрывало лишь наброшенное на него рядно. Последнее, скорее всего, имитировало скатерть.

— После шести вечера вредно употреблять еду, — сказала Лена. — Наденька, что же произошло дальше?

Надя прекратила попытки встать из-за стола. 

— Дежурного по переезду уволили, — она пожала плечами, — он ведь не справился с обязанностями. А меня взяли на его место. 

— Я бы на его месте тоже не справился, — сказал я.

— Правда? А вы где работаете?

— Я не работаю. 

Обе женщины посмотрели на меня так, словно я некультурно выразился или рассказал анекдот. 

— Уволился, — добавил я и, поколебавшись, уточнил: — Вчера.

— Простите… — Надежда выглядела сконфуженной.

— Я ни о чём не жалею, — поспешил я её успокоить. 

— Вчера? — переспросила Лена, нахмурившись.

Я задумался и поискал глазами какой-нибудь указатель даты. Потом решил, что он мне незачем — и так всё понятно.

— Прошу прощения — позавчера. Вчера был мой первый нерабочий день.

— И как впечатления?

— Пожалуй, пока рано об этом говорить. Вчера ещё не закончилось.

Никто не нашёлся, что на это сказать, и мы на некоторое время замолчали. В конце концов, Надя смущённо кашлянула:

— Простите, а кем же вы работали?

— Я… — сказал я, но тут раздался высокочастотный треск, и нервно замигала сигнальная лампочка возле входа. Она была необычно яркой, и полумрак, в котором мы находились всё это время, теперь каждую секунду подкрашивался оранжевым. Выражения лиц женщин моментально приобрели немного зловещий оттенок — так словно обе только что увидели дурное знамение. Думаю, если бы я мог наблюдать собственное лицо, то оценил бы его так же.      

Услышать мой ответ сейчас явно было для Нади не первым приоритетом — она суетливо поднялась из-за стола, подбежала к лампочке, на что-то нажала и сбивчиво обратилась к стене:

— Пост 302. Дежурный. Говорите.

Из стены раздалось что-то неразборчивое и, как мне показалось, злое. Надя снова склонилась над невидимым микрофоном:

— Принято. Проход три минуты. Готовность есть.

В ответ раздалось что-то однозначно злое и снова неразборчивое, потом лампочка погасла.

Надя повернулась к нам и сказала растерянно:

— Вы знаете, поезд.

Я подумал, что большую часть фраз, что я от неё услышал, она произнесла вот таким удивлённым тоном. 

— Видите, — улыбнулась Лена и встала, — я ведь говорила, что он придёт! Надо только суметь дождаться.

Мы стояли на крыльце железнодорожной будки. Поезд шёл мимо нас. При этом мы с Леной просто стояли, а Надя к тому же выполняла свои служебные обязанности: перед собой она держала свёрнутый жёлтый флажок, демонстрируя громыхающему составу некое тайное послание. Со стороны, должно быть, казалось, что она держит фруктовое мороженное на палочке и всё не решается его лизнуть.

На подножке последнего вагона стоял проводник и печально глядел на нас. Похоже, вместо того, чтобы ехать сейчас туда, где он, скорее всего, уже был, он предпочёл бы оказаться на месте кого-то из нас. Возможно, даже на моём. Должен признать, не смотря на всю сложность своего положения, бесцельно ехать куда-то среди ночи в безрадостно покачивающемся синем вагоне мне тоже не особенно хотелось. Я остался на своём месте, печальный проводник проехал мимо. Уже почти растворившись в пропитанном гарью воздухе, он вдруг нерешительно поднял руку и помахал нам. Лена тут же замахала ему в ответ и заулыбалась. Я хоть и не собирался, но тоже вскинул руку и зачем-то кивнул. Надя продолжала держать свой флажок — она была на работе. 

Бортовые огни последнего вагона мерцали, будто маленькие звёздочки-украшения. Повинуясь изгибам железной дороги, поезд оказался в таком ракурсе, что стала видна лишь дверь, которая в большинстве случаев ведёт из вагона в следующий вагон. Сейчас она просто висела в воздухе над уже невидимыми колёсами, неспешно и неотвратимо удаляясь. И легко было представить, что эта дверь ведёт в мир, который пусть внешне такой же, как этот, но в котором можно сделать то, на что не хватало сил или трудолюбия здесь. Шансов её открыть становилось всё меньше, и вскоре исчез последний. Поезд уехал.

— Всё равно это была не моя дверь, — сказал я сам себе, но почему-то вслух.

Надя посмотрела на меня, задумалась и опустила свой флажок.

— Теперь я могу открыть переезд, — сказала она, глядя мне в глаза. — А вам, наверное, пора идти.

— Мне? — удивился я.

— Мне тоже, не переживай! — Лена бодро приобняла меня одной рукой. Всё время нашего общения, включая утренне-дневное, она пребывала в чудесном настроении. Я попытался представить её подавленной и злобной, и у меня ничего не получилось. Впрочем, у меня часто не получалось представить что-то подобное и с другими людьми, а потом оказывалось, что мне просто не хватало воображения.

— А мы разве не навестим Анну? — я указал на постройку в пятнадцати шагах от нас, успешно спрятавшуюся во мраке, хотя и слегка освещённую. 

— Давайте! — обрадовалась Лена.

— Вы знаете, её там нет, — сказала Надя и нажала на что-то в небольшой коробочке, висящей на стене рядом со входом в будку. Шлагбаумы поднялись, семафор перестал мигать. Щелчки, сопровождавшие это перемигивание, тоже прекратились.

— Не ёё смена, — догадался я.

Надя закрыла дверцу ящичка, педантично повернула торчащий из неё ключик и спрятала его в кармане. 

— Она здесь больше не работает, — словно сообщая один из самых естественных в мире фактов, произнесла она.