Вечность придумали осенью

18. Здесь Родос, здесь прыгай!

Пуховое одеяло. В нём уютно. Многие заявляли мне, что это непрактично — иметь такое одеяло и укрываться им. И я ни с кем из них не спорила. Возможно, они были правы: непрактично. Но я ничего не говорила о практичности. Я говорила об уюте. 

Я вообще не спорю. Если такие случаи и были, то я о них не помню. Но я хорошо помню, что этого никогда не случалось. Даже в самом далеком детстве. Мне с самого начала было неинтересно спорить. Ни с кем, ни о чём. Мне было интересно чувствовать именно так, как мне хотелось. А ещё получать то, что мне хотелось получить. Хотя… это практически одно и то же.

Сейчас под пуховым одеялом уютнее, чем обычно, потому что сейчас зима. До её окончания остаётся не так много, но за окнами всё так же холодно. День закончился, и я безмятежно пыталась уснуть, когда из знакомо сгущавшегося дурмана меня вытащил звук. 

Я откинула одеяло с головы. Обыкновенно я укутываюсь в него целиком. Так ещё уютнее.

Сначала всё снова было тихо. По комнате разливался аромат мускуса, нагретый воздух шуршал и потрескивал. Из коридора неспешно тикали всегда отстающие часы. Я не люблю смотреть на то, как идёт время, но меня невообразимо захватывает музыка, что сопровождает его ход. Она меня ласкает и убаюкивает. Я оставляю её на ночь. 

Но вот снова раздался этот звук! Это похоже на чей-то возглас. Я не успела ничего сообразить, а он раздался снова, только громче. Раздался так, будто кому-то плохо. Женщине. Молодой женщине. 

Я выбралась из-под одеяла, спустила ноги на пол и, как всегда, почувствовала удовольствие от прикосновения гладкой паркетной доски к босым ступням. Голос раздался опять, в этот раз я ощутила его всем телом. Тут же подумала: кому бы он ни принадлежал, ей не было плохо, как я посчитала в начале. Ей было хорошо. Наверное, даже очень. 

Звук повторялся. Я сидела на кровати и ловила его. Звук одинаково обозначал страдание и наслаждение. Вслушиваться больше не было необходимости — он становился всё более явным, настойчивым. Больше не таился. Одна за другой из головы исчезали все мысли, оставляя только голос. От него мне было жарко, но хотелось, чтобы стало ещё жарче. И мне становилось. И ей тоже. Всё сильнее, пока свет, исходящий из-под прикроватного абажура, не задрожал и не превратился на несколько долгих мгновений в ослепительно яркое пламя. Я закрыла глаза. Наверное, голос девушки тоже усилился, но я его уже не слышала... Весь мир остался за закрытыми веками.  

Через какое-то время всё вернулось к прежнему состоянию вечерне-ночного умиротворения. Свет снаружи снова стал приглушённым, и я расслышала ход часов. Механизмы где-то внутри их корпуса ещё недолго крутились, издавая знакомое тиканье, но оно уже не захватывало меня и не убаюкивало. Не ласкало. Потом механизмы остановилась. Наверное, за ненадобностью. 

Когда я, наконец, открыла глаза, он напряжённо смотрел в воду. Не сдержавшись, я положила ему на лоб руку: 

— Денис, не хмурься!

Он отпрянул…

… совершенно непроизвольно отшатнулся от неё и чтобы сгладить неловкость, потрогал лоб — его в действительности нельзя было назвать гладким.

— Я ненарочно.

— Ты обиделся?

— Может быть. Вы знаете, кто это был?

— Это была Саша, ты разве не понял?

— Это-то я понял… Это и надо было понять в первую очередь. А я как-то мысли не допускал. Ещё и Светлана... Забила мне голову своей йогой вместо того, чтобы прямо сказать, что к чему. — Я снова потрогал лоб. — Подождите, немного в себя приду. Так-то ничего страшного.

— Ты всё-таки не понял, Денис, — сказала Лена чуть удивлённо. — Это была Саша. Одна.

— В каком смысле? Откуда вы знаете?

Лена подняла бровь. В обманчивом утреннем свете мне могло показаться, но, скорее всего, именно так она и сделала. 

— Поверь мне, пожалуйста, Денис. Знаю.  

Я угрюмо ткнул пальцем в неумолимо тускнеющий круг, наспех вырезанный в растянутой над нами ткани:

— Афродизиак, да? 

Лена смотрела спокойно и уверенно, без тени смущения или вызова. Очень ясный взгляд.

Так значит, одна... Я вздохнул и попытался испытать облегчение. Выходит, и я был у неё один? Или даже слишком один? А все те разы она оставалась ночевать у родителей, чтобы побыть ну совсем уж одной?

Облегчение испытываться не хотело.  Я беспомощно взглянул на Лену. 

— Что же получается — Саша пропала, потому что я не мог... — я растерянно развёл руками. 

— Угодить? — подсказала она. — Не знаю.

— Так и я не знаю! — я резко хлопнул рукой по каменному парапету так, что заныла ладонь. — Совершенно ни черта не знаю и никогда уже не пойму!  

Почудилось, что вдалеке с какого-нибудь озера испуганно вспорхнула целая стая птиц. Конечно, ничего такого не было — в этом городе так никто не делает. Лена посмотрела на меня с любопытством, и, сделала маленький шажок назад. Не из предосторожности или испуга, а как будто чтобы лучше рассмотреть открывшуюся вдруг картину.

— Слушайте, сколько можно говорить об этой Саше? — спросил я, с досадой потирая ушибленную конечность.—  Да пусть она творит в своей комнате что хочет! В любой комнате! С меня, кажется, хватит!  — я пытался овладеть собой и говорить спокойнее, но каждое второе слово возвращало мне негодование. — Все эти три года я ничего не понимал! Сначала ещё пытался что-то выяснить, потом просто махнул руками. Мы же вместе были, в конце концов! Да пусть бы так длилось до самой старости! В какой-то момент я даже подумал, что в этом залог взаимности — мы просто не понимаем друг друга, а значит, будем разгадывать ещё долго. Наверное, до самого конца. Так ведь могло быть?

Лена не отвечала. Очевидно, знала, что спрашиваю я совсем не её. 

— Как бы не так! Было просто моё непонимание! Оно и останется. — Я закашлялся. — Но почему она не сказала?!  

Вопросы, которые я задавал, не требовали ответа.

— Если бы ей было что мне сказать, она бы сказала, я уверен! Даже если бы могло ранить — жалости ко мне у неё не было. Остановить её я бы тоже не смог. Мы были вместе достаточно долго, чтобы она знала — останавливать её я не в состоянии. Почему тогда...