Вечность внутри стен

9.2

Это всё выглядит, словно хитросплетение сюжета, в котором под безыскусной корочкой скрыта кисло-сладкая, волнующая чувства начинка. Их палачи живут с ними в пределах одного города, вместе с бледным, изнеможённым до этого, юношей, что ставит свои условия в обмен на сотрудничество. Он уже чувствует мягкость и теплоту чужой кожи своими пальцами, перебирает длинны волосы и утыкается носом куда-то в шею, бормоча о счастье и лениво отвечая на вопросы палачей, пока девушка в его руках крепко спит. Он ведь, правда, вновь сильный – без этих постоянных препаратов и уколов, с нормальной едой и при нормальных условиях жизни, с крашенными блондинистыми волосами и цветочной внешностью. 

Двадцать восьмую так и не находят – и закрывают на это глаза, прося мысленно прощения.

Вот только спустя ещё пару дней, ранним утром, их куда-то увозят, пропечатывают новыми символами, яркими и обновлёнными, и отправляют на последнюю, решающую всю судьбу, встречу. О сопротивлении тут думать забыли – запрещено в целях собственной безопасности и по собственной логике и уму. Они хотят сейчас одного – выжить. И не очень волнует, если жить придётся в этом чёртовом, в миллионный раз проклятом, городе, что окружён стенами.
 

***

Он переплетает её пальцы со своими, улыбается чему-то и смотрит, как толпу ведут в последний раз по внешнему миру – люди отражаются в его глазах звёздами. Его спутница дёргается, он останавливается и поворачивается вместе с ней, весь такой пафосно красивый, с вторящей ему девушкой. Двадцать восьмую видят все, ясно и ярко – она стоит на ногах крепко, без единого отличительного номерного символа, держит за руку странного и красивого парня. И молчит, разворачивается медленно, продолжая своё движение на вдруг ватных ногах. Они чувствуют обоюдную вину – за то, что будто предала и забыла; за то, что не решились идти искать и спасать.
Её спутник, не так давно мечтающий о смерти, прижимает её ближе – она поддаётся, чего уж, греется о теплоту его тела и почти урчит от этого чувства, что липко так наполняет нутро. Сопротивление ведь бесполезно, и вновь, больше, она не попытается – знают и принимают оба, не тая облегчения.


Она помнит, как, собираясь уйти от него в первый день неловко жестокого знакомства, он просто дёрнул её на себя, после оставляя на кисти синие-синие отметины пальцев. Её ведь просто утащили к какой-то машине, привезли с завязанными глазами и втолкнули к нему в комнату, в горячие объятия и довольное«Теперь я полностью согласен». Его шёпот у самого уха был горяч, и он – помнят они оба и мир тоже – обещал убить её, если попытается убежать. И, за одно, сделать то же самое со всеми, кого она знает – грубое проявление интереса, жестокое даже, но эффективно укоренившее в голове мысль о том, что сопротивление излишне. Потому, что он – единственный выживший после проекта «Альфа» в пределах города, перенёсший испытания и оставшийся в своём – относительно и для каждого – уме, не становясь маньяком и не умирая от прекращения поступления лекарств в организм. Он почти альфа из так любимого ею, и сто третьей тоже, омегаверса – и сотня мурашек по коже. Он ощущает себя таковым и болезненно хочет доминировать, тянет к себе случайно выбранного кого-то и не отпускает, не собирается отпускать нечто столь длительно желанное, только полученное в руки. Нужно, правильно и важно, не зря же он страдал в том странном тесном здании – знает он, и она тоже. И прекращает сопротивляться, отвергать прикосновения и дрожать.

Он был, она помнит, нежным – лишь укусил до боли в плечо, после слизывая кисловатую кровь и довольно улыбаясь. Но это не столь много в обмен на дальнейшую нежность и защиту, в обмен на пиджак с формы на плечах, перед всеми остальными. Она ведь, правда, злится за то, что не искали – и совсем не отталкивает его.


Фикрайтеры идут вперёд, к отдельному зданию, в котором в последний раз скажут что-то напрямую правительству – после этого город станет полностью закрыт, и они с ним вместе. Люди, гражданские, с интересом смотрят на разного возраста людей, на телах которых пропечатаны цифры, обновлённые два дня как. Для них это выступление, нечто, не затрагивающее сильно – даже родственники и друзья отпускают, говоря о том, что это нужно так, и им там, правда, безопаснее. И фикрайтеры не хотят думать, в сравнении с чем безопаснее.

На теле двадцать восьмой подобной символики больше нет. Этот почти альфа постарался, сводя въедливые чернила на громкое и отчётливое «нет» – и она благодарна.

Она видит в толпе пятьдесят восьмую, что придерживает двадцать первую, видит и сто третью, и Кактусика, и соседей… И шепчет своему спутнику на ухо тихо и жарко «Помоги им потом сбежать», прижимается к нему всем телом и забирает воздух с лёгких, ведь он не может ей противиться. Ведь – как с удовольствием сказала бы мечтательная сто третья – это истинность, и от неё не уйти. Ведь – как с удовольствием заметили бы остальные – на самом деле он почти такой же, лишь с зачатками инстинктов и силы альфы, возможностью спокойно уйти и почти потерянной памятью о прошлом.