Вечность внутри стен

9.7

Она знает, как их спасти. И если её не убьют – мир преклонит колени спустя десяток лет и более десяти тысяч страниц её боли.


Знает, но совсем не спешит раскрывать это – на губах мерцает загадочная улыбка и с них срывается протяжный вздох, томимый в горечи. Она ведь тоже устала – старый, неприятный коже балахон тянется по полу, звенят цепи на её руках, тяжелеют связывающие её путы. И дыхание становится немного рваным, тяжёлым – воздуха так катастрофически мало, почти все вокруг пахнут – от этого кружится голова.


«Как тогда…» – печально думается ей, но она отгоняет образы уже блеклых воспоминаний. Нет больше тётушки Анны, что приходила к ней в камеру, нет и Марии, которую убили месяцем ранее. Никого нет – она осталась, и хочет отомстить своим палачам, их палачам. А то, что её привели именно к ним – она и так прекрасно знает, ощущая кожей эту неприятную, липкую атмосферу, что словно вся в разводах вязкой слизи.


– Заключённая номер «семь-ноль-два-девять», в связи с последними событиями, также подлежит такому же наказанию, – грубо чеканит мужчина сквозь зубы, и её пихают вперёд, отчего она больно бьется коленями о холодный пол и тихо вскрикивает, – в тот же день.


Ей срывают повязку в момент – синие, словно безоблачное небо, глаза прожигаются сетью капилляров. Она жмурится и наклоняет голову, стараясь скрыть чувствительное зрение, но получается плохо – ведь все, кажется, всё знают. О том, что она такая же жертва эксперимента, пусть и другого, догадываются точно – каждый участок исколот и слишком грубо с ней обращаются. Словно не человек уже – может, так и есть, но она не верит в это.


Ей в этом году сорок три, время не щадит её и морщины уже очертили глаза, оставляя тонкие рисунки и продвигаясь всё ниже. А она и не знает, как выглядит – последний раз она была коротковолосой блондинкой, бледной и тонкой. Сейчас от прошлого осталась лишь бледная тень.

Она поднимается на ноги, запрокидывает голову и смотрит в потолок, но никто будто и не замечает – цепь позвякивает, когда она проводит руками по волосам. Этот мир по-прежнему красив и она восхищена – видела же столько Солнца года три назад, при очередной переправке. Будто вчера это было, а сегодня – негодная уже, не нужна. 

Краешком взгляда она видит и двадцать восьмую, хрупкую и слабую, в объятиях нулевого, и почти завидует – хоть какая-то поддержка всегда облегчает боль. Почти завидует, но узнаёт его, тогда ещё юнца – его бросили в соседнюю камеру, словно последнюю собаку, избитого и измученно. А потом кололи без устани, пока он угасал на её глазах, практически на её руках. Угасал от каждого укола – сейчас живой и, кажется, свободный – прижимает к себе бледную девушку и опасливо косится на очередных палачей. У него в сердце всё ещё есть чувства, и ей даже жаль его.


Жаль – она смотрит прямо в глаза их судье, что вздрагивает и отворачивается. А она может поклясться, что в призрачной темноте чужого взгляда мелькнуло что-то, подобное раскаянию.