Вечность внутри стен

12

Последняя надежда на спасение – и подпитанная надеждой хрустальная птица плашмя разбивается о плотно натянутую плёнку жестокой реальности. По ней расходятся сети трещин, сети цветных разводов и красно-серые пятна. Она дрожит, натягивается и изменяется жуткой формой разбитой жизни, но терпит всё, словно созданная из чего-то совсем сумасшедшего. Она заполняет собой пространство и наполняется чужими воспоминаниями – трещинами на акварельных звёздах рисуются наивные мечты тех, кто горячо любил и страстно ненавидел.


Двадцать первая устало сбрасывает вызов, потирает переносицу и бросает телефон на кровать – на экране ещё несколько секунд горит изображение темноволосого мужчины. У неё в голове тысяча мыслей и ничего правильного – только смутные сумбурные догадки, нить за нитью высекающие её уверенность. Она понимает – эта жизнь не её и не для неё, слишком жестокая и грузная вечность отторгает ежесекундно. Вот только ничего не изменить – дни равны бесконечности, а ночи прозябают под беззвёздным, разведённым темнотой, небом.

В этом центре они второй день, от капельниц откровенно тошнит и совсем не вкусная каша кажется рубленой полынью, запихнутой глубоко в глотку – желудок скручивает спазмом и всё его содержимое, щедро приправленное желчью, выливается в старый унитаз рвотой. Остаются только мазанные слабые разводы у края. И разбитая жизнь навсегда. 

Она откровенно устала от всего – от маленькой палаты, от лечения, от жизни. Эта душная клетка непонятных обязательств будто выпивает из неё жизнь бесконечными глотками, досуха высасывая из дряхлеющей оболочки всё, чем она когда-то была наполнена. Катетер в вене зудит, следы от уколов горят огнём и ей слишком хочется разорвать плоть в тех местах ногтями до кости, вырывая напоминания прошлого.

Двадцать восьмая остаётся под замком – она слышала это от неразговорчивой сотрудницы Центра – и её состояние ничуть не улучшилось. Единственная раненая. Единственная, так сильно и глубоко отравленная. Она видела её мельком – дрожащую, едва стоящую у машины, поддерживаемую неизвестными ей людьми – и будто никогда до этого не знала. Совсем другая – абсолютно не та двадцать восьмая, встреченная однажды на вокзале – девушка стояла там, прикрывая бледной рукой кровавый живот. И она не знала, что в таком случае ей стоило испытывать. Жалости не было, да и страха тоже – словно так и должно быть.Словно её и вовсе зря пытаются спасти.
Несмотря на всю солнечность, всю доброту, всё дружелюбие – двадцать первая оставалась циничной и угрюмой в глубоком, далёком закоулке собственной души. Такая сырая и безыскусная там, она ничем не походила на мягкую наружность, однажды поглотившую Солнце. И этим была опасна.

Нулевой, пугающий каждой клеткой и даже самим дыханием, бродит по коридорам тенью и ни с кем не говорит – лишь на пару секунд застывает у постоянно открытой двери двести сорок пятого. А после уходит, понимая, что абсолютно не знает, что сказать – у него на руках её кровь, у него в мыслях его запах, у него вместо жизни – рваные куски чего-то лживого. А это никому не нужно. 
Виктóр лежит практически весь день и изредка выбирается ночью куда-то наверх, обтирая ослабленным телом стены. У него в глазах мука и голос скрипит неузнаваемо – двадцать первая ёжится и отходит в сторону при первой встрече, женщина-палач треплет его волосы и говорит слишком приторные, особенно из её уст, утешения.

Сто третья – хрупкая бледность, пробивающаяся сквозь густые зелёные пряди – остаётся с кем-то наверху, помогает и практически не говорит, опуская взгляд при каждой встрече. У неё вместо сердца давно уже осколки и она мечтает однажды забыть это всё, словно короткий кошмарный сон. Вот только горькие таблетки каждые восемь часов упрямо оживляют в памяти собственные слёзы и приступ, выворачивающий внутренности наизнанку, сжирающий её жизнь и подавляющий волю.

Пятьдесят восьмая и семь тысяч двадцать девятая, словно две птицы одного полёта и два одиночества разбитого сердца, сшитые и склеенные вместе плотно и сильно, что-то обсуждают в крохотной пустующей комнате – стол, два стула и серые стены. А перед ними старая «Внутри стен» и горечь позабытого вчера.


Их история начинает последний виток перед концом их далеко не утопического мира – Виктóр видит на своих руках кровь, а земля под ногами сто третьей рушится в пропасть.