Вечный город Божественной любви

Глава I. Интриганка из дома Магдалины

“Если бы эти камни могли говорить, они сказали бы: "Этот человек воистину несчастен".

Виктор Мари Гюго, “Собор Парижской Богоматери”

Дон Саккетти был великим любителем всех искусств, но особенно его сердце было захвачено музыкой. Поэтому как бы ни были суровы взгляды церкви, дон мечтал отдать своего сына в церковный хор как кастрата. Но донна Саккетти, будучи женщиной, знающей цену рождения детей, просто запретила супругу использовать первых двух сыновей в своих развлечениях. Поэтому Андреа, рождённый третьим сыном, сразу же был лишён материнской защиты и отдан на потеху родному отцу. Дон Саккетти был человек верный своим самым странным идеям, поэтому если бы Андреа не родился действительно одарённым голосом и слухом, дон Саккетти бы заставил сына стать гением в любом случае. Но так как Андреа уже соответствовал начальным требованиям, дон Саккетти воспринял это как знак свыше, что сам Господь благоволил великим планам дона Саккетти, сделать своего сына главной достопримечательностью Ватикана. Поэтому сначала юный Андреа был представлен рядом с каждым церковным хором, дабы кто-то из хора Сикстинской капеллы заметил этот неогранённый алмаз, а в одиннадцать лет Андреа был покусан одним из охотничьих псов. Укус не был серьёзен, вопреки рассказам дона Саккетти, на Андреа уже к утру не осталось и царапины от клыков (Андреа к тому же так часто играл с псами, что не воспринимал их укусы как что-то страшное), но всё же это стало весомой причиной оставить Андреа навсегда ангелом сопрано.

Живой, талантливый и внешностью списанный точно юная версия того красавца из дневников Казановы, Андреа в возрасте пятнадцати лет смог попасть в оперу, пусть и не на роль Орфея, но на роль кавалера Рамиро. Но всё же, по велению отца, гораздо больше Андреа тяготел к церкви и старался получить место в церковном хоре. В возрасте двадцати лет их мечта всё же сбылась. И когда Андреа наконец ощутил, что стал частью церкви, он обратил внимание на монахиню, что смотрела на него своими ярко-зелёными глазами во время каждой службы.

— Заметил? — она спросила это, когда он покинул церковь в тот же день, как увидел её. — Приятно?

— А должно быть?

— Я слышала о тебе, Галлус, прекрасный юноша с ангельской внешностью из оперы. Но что ты делаешь здесь, куда люди приходят за иного толка развлечением?

— Откуда ты знаешь, что я Галлус?

— Я многое знаю, — она улыбнулась. — О, не обманись этими одеждами, я не монахиня.

— Тогда кто?

— Просто воспитанница, не более. А теперь отвечай ты.

— Я искал более духовной жизни.

— Ну... надеюсь, ты мне врёшь.

— Почему?

— Потому что звучит скучно. Хотя... надеюсь, даже если это правда, мы ещё развлечёмся, дон Галлус.

— Постой, твоё имя!

— Уже очарован?

— Ладно, неважно.

— Переменчивый Вы у нас, дон Галлус. Я Аддолората. Надеюсь, ты запомнишь меня.

Аддолората была одной из воспитанниц в доме Магдалины, уже как девять лет. Андреа узнал это у одной из монахинь. Обычно никто не задерживался настолько долго в статусе воспитанницы, ведь или девушка стремилась вернуться домой, или находила свой дом в церкви, становясь монахиней. Но не Аддолората. Причину знала только настоятельница монастыря, который заведовал тем домом Магдалины, остальные же могли лишь делиться догадками.

— Зачем ты здесь? — однажды Андреа заметил Аддолорату у входа в церковь стоящую в одиночестве.

— А дон Галус как думает? — она усмехнулась. — Может быть, тут весело?

— В доме Магдалины?

— Ну-ну, моя кожа ведь бела и нежна, разве ты не видишь. И келья у меня отдельная в отличие от других. Поэтому не переживайте.

— Может, ты какая-то французская инфанта, спрятанная родителями от разъярённых республиканцев?

— Ох, а ты даже веселее, когда заговариваешь. Быть может. Коли так считаешь, приклонись же.

— Простите, Ваше Высочество, но раз Вы здесь, Вы больше не Высочество.

— Но деньги на содержание моё же есть! Быть может, уже завтра во Франции возвратятся Бурбоны!

— Тогда я ни в коем случае не поеду во Францию, опасаясь за свою голову.

— Хорошо, дон Галлус, я учту это и к Вам явятся мои лучшие наёмники.

И всё же она не была похожа на обычную воспитанницу дома Магдалины, и дело не только во внешности, Аддолората была больно игривой, воспитанницы обычно были слишком заняты физическим трудом и изучением Библии, но Аддоларата словно просто гостила в церкви. И всё же она была достаточно весёлой, чтобы Андреа продолжал с ней общаться.

— Хочешь знать ведь почему именно ты? — она однажды спросила это просто так, без какой бы то ни было причины.

— Ну... да?

— Впервые вижу кастрата, чей голос соответствует его лицу, — Аддолората улыбнулась. — Все кастраты и сейчас и раньше выглядят как обычные мужчины. Но смотрю на тебя и словно очарована. Ах, как давно я не была в опере, но увидеть твоего Орфея я бы хотела. Влюбилась бы в тебя. Безумно.

— Прошу тебя, не стоит переводить разговор к подобному... Всё же могут возникнуть проблемы даже от того, что мы просто так наедине общаемся.

— Глупец, значит. Дон Галлус, видишь ли, я здесь имею право на всё. Никто бы не стал следить за мной все десять лет.

— Я тогда ещё меньше понимаю вой смысл нахождения здесь.

— Наверное, уже привычка?

— Привычка?

— Знаешь, я и сама не знаю, почему всё так затянулось, но мне кажется, это даже к лучшему, ведь в постоянстве есть определённое удобство, верно?

— Возможно, но тогда за что ты тут?

— Да так, многое случилось. Но то дела давно минувшего.

Аддолората была необычной, Андреа ещё не решил для себя хорошо это или плохо, но это был факт. И первые два года они могли спокойно общаться, но всё стало меняться в роковой день, когда в Италию вернулась из Англии Кэрол.

Приёмная дочь дона Ченчи Болоньетти уже достигла возраста 27 лет и должна была вернуться для брака с ожидавшим её последние два года женихом, Чезаре.