Вечный покой Эдема

Глава 14

Солнечный Эдем, Четвертый Порт

Соня

– Ты когда-нибудь думала, почему у нас такая жизнь? – звучит голос Киры монотонно, точно у пациента психиатрического корпуса, накачанного успокоительным. Ее глаза, усталые и сухие, разучившиеся плакать и так рано повзрослевшие, рассеянно наблюдают за напряженными тонкими пальцами, теребящими кончики веревки, завязанной на животе бантиками вместо пояса платья. Сестры сидят плечом к плечу на полу, опираясь спинами на изножье узкой кровати и обессиленно вытянув раскинутые ноги. Соня все еще держит руку на рукояти дробовика, лежащего на ее бедрах, дрожит, но уже не от ярости, а от ее остатков, которые никогда не отступают быстро. Нервы – ведь это часть тела, а тело отходит дольше, чем разум. У него тоже есть память, в которой оседает все пережитое, превращается в привычки и рефлексы, от которых чем дольше живешь, тем сложнее отделаться…

За хлипкой межкомнатной дверью, которую Соня с грохотом захлопнула минут пятнадцать назад, не утихают крики. Отец с матерью решают, кто из них больше виноват в бездарном воспитании детей, и будут продолжать это делать еще долго, пока оба не почувствуют, что пора расчехлять аптечку с лекарствами от давления, сердца, язвы и… чего у них там еще? Из их орущих глоток еще долго будут вырываться мнения о том, как сберечь младшую дочь от пагубного влияния непутевой старшей, и о том, какие меры следует принять в отношении последней, чтобы она наконец научилась знать свое место в семье. Но они не посмеют войти в комнату. Не сегодня.

Соня давно привыкла к тому, что о ней говорят так, будто ее нет рядом. Будто она не слышит. Или слышит, но не чувствует. Или чувствует, но это не важно – на ее чувства можно просто наплевать. Налившаяся кроваво-бардовым цветом левая щека копательницы горит, и следы слез все еще досыхают на воспаленной коже. Отец влепил пощечину ей не в первый раз. С Кирой он никогда не распускает руки, а вот Соне в течение жизни доставалось часто. Только сегодня все вышло из-под контроля. Девушка позволила душащим ее слезам потечь позже, а сначала ушла в свою комнату, взяла стоящий в углу дробовик, вернулась с ним в кухню, где минутой ранее пыталась заступиться за Киру, которая всего-то попалась целующейся с соседским мальчишкой, и, передернув затвор, направила дуло ружья в побагровевшее от злости папочкино лицо.

Впервые в жизни он заткнулся. Ненадолго. Ровно до тех пор, пока его дочери не скрылись за дверью комнаты, куда старшая велела им с матерью не заходить во избежание непоправимого. Потом родители снова завели свою излюбленную пластинку о том, чьи гадкие гены всему виной, и о многом другом, что для двух рыжих девчонок давно стало привычным.

– Ты о них? – Соня едва уловимо кивает головой в сторону двери.

– Нет. В целом, – отвечает Кира. – Почему нас угораздило родиться здесь? Ведь есть же люди, которые рождаются в столицах. В нормальных семьях… Они могут выбирать себе будущее. Жить счастливо…

– Ты тоже можешь, медвежонок, – подбадривает Соня, украдкой глядя на сестру и поражаясь тому, насколько она повзрослела.

В Кире что-то начало меняться недавно. Раньше она напоминала существо, у которого вырвали позвоночник, сделали бесхребетным и лишенным хоть какой-то власти над собственной жизнью, от чего Соне всякий раз, когда она это замечала, становилось горько и больно. Сопутствующая жертва… Так называют солдаты беспомощных гражданских, которые невольно попадают под перекрестный огонь, лишенные возможности защитить себя или сделать хоть что-то. Кира стала сопутствующей жертвой в противостоянии, где вместо пуль стреляют словами, ранящими душу. Но теперь, кажется, она выбрала сторону.

– Сегодня ты защищала свое, – добавляет копательница. – Молодец.

– Потому что я уже не маленькая. И целоваться… это же… не плохо вроде?

Соня улыбается, треплет сестру по волосам и, наконец, кладет оружие на пол.

– Это очень даже хорошо. Если мальчик тебе нравится.

– Очень нравится! – Глаза Киры вспыхивают огнем – пламенем воскресающей воли и готовности сражаться за нечто ценное. Пусть влюбленность в пятнадцать лет и чепуха, но подросткам она часто кажется самым значимым, что случилось в их жизни.

– Тогда делай с ним, что хочется.

– Даже секс?! – Кира расширяет веки одновременно со страхом и восхищением.

Соня хмыкает, раздумывая, как бы лучше ответить и не насоветовать ерунды. Затем делает умное лицо.

– Ну, этим лучше заниматься с кем-то, в ком будешь точно уверена. И вообще-то тебе пока рановато.

Кира озадаченно поджимает губы, отворачивается. Соня молчит, но с ехидной приятельской издевкой мысленно посмеивается сама над собой:

«В ком будешь точно уверена? Серьезно? Подруга, вспомни свой первый раз в пьяном угаре на заднем сидении вездехода с парнем, которого ты даже не запомнила!»

Что ж, в ее прошлом было много нелицеприятных моментов, которые девушка предпочла бы переиграть. Но младшей сестре знать об этом необязательно.

– Ты не ответила на вопрос, – произносит Кира опять с грустью. Огонек радости угас в ней, едва вспыхнув, и будто бы по инерции слегка поправившееся настроение Сони тоже проваливается в пропасть.

– На какой?

– О том, почему мы родились здесь и живем этой жизнью. Разве мы плохие? Разве заслужили все это?