Ведь она - моя мама!

22 глава. Саша.

В моей памяти остались лишь смутные фрагменты того, что произошло семь лет назад. Я помню, как меня везли в родильный дом. Схватки были невыносимыми, словно молнии пронзали тело. Всего полчаса назад я собиралась рассказать Паше, что мы станем родителями. Боль накатывала волнами, и в тот миг, когда я хотела поделиться этой радостью, мне стало слишком больно. Я расплакалась, кричала от страха и отчаяния, умоляла, чтобы это быстрее закончилось. И вот, после последнего усилия, врач произносит: «Всё закончено». Но я не слышу детского крика. Моя малышка молчит.

Вдруг мир вокруг меня погружается в тишину. Страх и паника охватывают меня. Я не понимаю, что произошло с моей дочерью. Я приходила в себя в палате с белыми стенами, а в руке меня сковывала игла от капельницы. Я медленно провела ладонью по животу и осознала: его нет. Я родила, но где моя дочь? Где она, моя маленькая девочка? Я закричала, прося помощи, но вместо этого пришла врач, та самая Зина. И она начала уверять меня, что я не рожала, что мы с ней даже не знакомы, что меня привезли в больницу с почечными коликами. Ах, как комично! Я это говорила Паше, когда подтверждала свою беременность. Но тут никто не верил мне. Я чувствовала, как схожу с ума.

Глядя на календарь, осознала, что уже май. Неужели я могла провести девять месяцев в больнице с почечной коликой и не вспомнить об этом? Сумасшествие! Где моя дочь? Что они сделали с ней? Где Паша? Где мама? Она, безусловно, подняла бы скандал, нашла бы меня где угодно и защитила бы нас.

Но мне отобрали телефон, и я оказалась в полной изоляции. Прошло четыре дня — меня держали в палате, а в туалет выводили под конвоем. Я чувствовала себя искалеченной, будто бы меня никто не искал. В этом безумии мне пришлось сделать решительный шаг. Я сказала врачу, что хочу в туалет. Подставленный конвоир не ожидал, что я ударю его и схвачу телефон. Это был единственный номер, который я помнила наизусть — Катин. Но не успела я набрать первые цифры, как меня скрутили и вызвали специальную бригаду. Чёрт, они считают меня сумасшедшей! Мне снова ввели укол снотворного, и я почувствовала то же самое, что и во время родов. Неужели они специально усыпили меня, чтобы отнять мою дочь? Что я сделала им такого плохого? Почему моя мама нас не ищет?

Если бы я только подумала, прежде чем нападать на врача, возможно, меня бы не положили в психиатрическую больницу, за забором которой я подарила жизнь и у меня отняли её. Может, моя дочка погибла из-за их ошибок, и они просто хотят скрыть правду, выдав меня за безумную. Это невероятно, но я действительно очнулась на этаже гастроэнтерологии. Нет, я ощущаю, что моя девочка жива, но что происходит за пределами этого забора? Я чувствую себя загнанной ланью, на которую охотятся. Мне страшно и больно, но не за себя. Я переживаю за мою малышку. Она сейчас там одна, а я не рядом.

Прошло много времени, но точного счёта я не веду, хоть ощущение, словно это целая вечность, — спасения найти невозможно. Вот нас вывели на прогулку, и за мной постоянно следят врачи. Я выгляжу лучше всех здесь, как полноценный человек, потому что не принимаю таблетки, которые нам здесь дают. В любой момент я готова сбежать, и пока люди действительно гуляют, я продумываю пути к свободе. Но везде врачи и санитары, которые меня раздражают. Пытаясь вновь казаться безмолвным зомби, я ощущаю пристальный взгляд на себе. Я оборачиваюсь и на мгновение мне кажется, что это Кати. Надежда! Но когда я попыталась крикнуть о помощи, меня вновь уводят в комнату — без окон и дверей, как в мягкой упаковке. Я провела там больше пяти дней и почти сошла с ума. Постепенно белый цвет стал для меня мучением. Меня кормили, как собаку, бросая кусок пищи на пол, а по нужде мне приносили утку. Мой побег стал практически невозможным. Даже тот самый кусок еды мне приносили под охраной.

Я вспоминаю это время как самый жуткий сон, который никому не пожелаю пережить. И вот снова весна. Запах свежих листьев и цветов щекочет нос — так приятно. На одной из прогулок за забором я вдруг вижу девушку, очень похожую на Катю. Но я уже не в состоянии адекватно воспринимать происходящее, и, вполне уверенная, просто возвращаюсь в корпус.

Из-за того что я смирилась с текущим положением, стала вести себя покладисто, и это принесло мне некоторые привилегии. Иногда один из санитаров, Максим, приносил мне что-то сладкое. За время, проведенное здесь, я почти забыла вкус настоящих сладостей. Каждый день проходил в состоянии дежавю, и лишь одно обстоятельство выделялось среди серых будней: мне кажется, я видела Катюшу трижды. Но это не могла быть она — такого просто не может быть. Она бы крикнула мне, вытащила бы из этой бездны.

Интересно, что же сказали моей маме и Катюше о том, что со мной случилось? Почему они меня не ищут? Единственным человеком, с которым можно было действительно поговорить, был санитар Максим. Он считал, что я здорова и что меня сюда поместили, чтобы спасти от некой страшной женщины. По его словам, те, кто меня любит, полагают, что я мертва. А моя маленькая дочь? Моя мама забрала её под опеку. Я была рада, что о ней позаботятся, ведь мама умеет заботиться, но почему они сказали, что я умерла? Для чего это нужно? Кому это выгодно? Если на внешней стороне мира действительно опасно, то почему моя дочь остаётся там?

Однажды, во время прогулки, я почувствовала знакомый до боли взгляд. Обернувшись, поняла — это Паша. В сердце что-то ёкнуло, и я собралась подойти к нему, объяснить все, умолять о помощи. Но он не узнал меня. Сев за руль, он уехал. Возможно, он не узнал меня, ведь теперь я не та изящная брюнетка. Мои волосы потускнели, фигура тает на глазах. Глаза впали, щеки потеряли объем, а мои скулы остались как ножи. И самое ужасное — я не могу посмотреть на себя в зеркало. У нас их просто нет.

Прошло ещё несколько дней, и в больнице поднялась буря. Персонал ходил напряженный и злой, будто почувствовали, что что-то страшное вот-вот раскроется. Меня рассекретили — узнали, что я не пила таблетки, и начали ставить принудительные уколы. Я постоянно спала, и так уже почти пять дней. Наконец настал шестой день. Ко мне не пришли, и я пришла в себя. Почувствовала, что могу выбраться: увидела, как в больницу заходит полиция, и воспользовавшись их невнимательностью, решила бежать. К полиции обращаться нельзя — они не помогут.