Ведьм не бывает

Глава 1. Двери в август

В деревню я приехал в начале августа, когда даже к вечеру жара не уходила до конца. Дорога от станции была разбитая, пыльная, водитель местной машины молчал всю дорогу и только один раз спросил, надолго ли я.

— На месяц, — сказал я.

Он кивнул так, словно месяц здесь считался чем-то несерьёзным. В Питере месяц мог просто исчезнуть, раствориться между двумя заказами, тремя встречами и разговором с галеристом, который называл мои последние работы «точными» и «коммерчески понятными». Наверное, он хотел сделать комплимент. Я тогда поблагодарил и почти сразу понял, что больше не хочу слышать ничего подобного.

Заказы, галерейные разговоры, чужие советы — всё это осталось там, вместе с духотой квартир, где окна открываешь не для воздуха, а просто по привычке. Я слишком хорошо научился делать вещи, к которым потом трудно придраться. Правильная композиция, правильный свет, аккуратная эмоция в пределах допустимого. В последнее время мне самому было скучно смотреть на то, что я писал.

Дом друга стоял на краю деревни, за низким серым забором. Старый, двухэтажный, с облупившимися наличниками и широким крыльцом. Во дворе росли яблони, у сарая лежали доски, дальше виднелась летняя кухня с покосившейся дверью. Всё выглядело ровно так, как мне было нужно: просторно, тихо и без людей, которые заглядывают через плечо и спрашивают, скоро ли будет готово.

Ключ нашёлся под перевёрнутым глиняным горшком, как и обещал Дэн. Я открыл дверь, занёс сумку, прошёл по комнатам. На втором этаже выбрал самую светлую: два окна, простой стол, старый шкаф и достаточно места, чтобы поставить мольберт.

Я открыл окна. Потом достал холсты, бумагу, коробку с карандашами и несколько тюбиков краски, которые кинул в сумку в последний момент. На подоконнике нашлась синяя жестяная кружка с отбитой по краям эмалью. Я положил рядом яблоко из пакета, сел напротив и несколько минут смотрел на это как на будущий натюрморт.

Кружка была кружкой. Яблоко было яблоком.

Я взял карандаш, сделал пару линий и отложил лист.

Не получилось даже начать.

Я спустился вниз, нашёл на кухне чайник и зачем-то налил в него воду. Потом долго стоял у окна и смотрел на двор. В Петербурге я ждал, что здесь сразу станет легче. Глупая мысль, конечно. Смена места не чинит руку и не объясняет, почему живой человек на бумаге упрямо превращается в вежливую пустоту.

К вечеру жара стала мягче. Я вынес на крыльцо стул, сел с блокнотом и попытался набросать сарай. Сарай хотя бы не требовал от меня ничего, кроме прямых линий.

Первый крик я услышал за забором. Детский, высокий, с переходом на смех. Потом что-то глухо ударилось о доски.

Я поднял голову.

За забором снова закричали, уже ближе. Через секунду над калиткой перелетел мяч, подпрыгнул на дорожке и покатился к крыльцу.

Я посмотрел на мяч. Потом на калитку.

Она открылась без стука.

Во двор вошли дети. Сначала двое мальчишек лет восьми, за ними девочка в растянутой футболке, потом подросток с верёвкой через плечо. Ещё кто-то пролез сбоку, у яблони. Через минуту у меня во дворе стояла целая компания, и каждый чувствовал себя здесь гораздо увереннее, чем я.

— Эй, — сказал я.

На меня почти никто не посмотрел. Один мальчишка уже тянулся за мячом, второй показывал кому-то на сарай.

— Эй, — повторил я громче. — Вы что здесь делаете?

Мальчишка с мячом наконец поднял светлые, будто выцветшие на солнце глаза.

— Играем.

Ответ был такой спокойный, что я даже не сразу нашёл, что сказать.

— Здесь частный дом.

— Мы знаем.

— Отлично. Тогда за калитку.

Девочка в футболке нахмурилась, подросток с верёвкой оглянулся на забор. Я проследил за его взглядом и только тогда увидел её.

Верхом на заборе сидела рыжая девушка. Босая, в выцветших шортах и светлой майке, с волосами, собранными кое-как на затылке. Несколько прядей выбились и лежали у щёк. Она сидела легко, как будто забор был не узкой доской, а удобной лавкой.

— Это вы новый городской? — спросила она.

— А вы кто?

— Ия.

Она сказала это так, будто дальше я должен был сам понять всё остальное.

— Приятно познакомиться, Ия. Заберите детей и выйдите со двора.

Она посмотрела на ребят, потом на меня.

— Вообще-то нам разрешили.

— Кто?

— Хозяин.

Я сжал блокнот в руке.

— Хозяин разрешил мне здесь жить и работать.

— А нам он ещё в июне разрешил приходить сюда до конца лета.

Я помолчал. Дэн, конечно, мог забыть. В этом весь он: отдать дом на месяц, подробно объяснить, где лежат запасные спички, и не сказать, что во дворе каждый вечер собирается половина деревни.

— Теперь здесь живу я, — сказал я. — Значит, правила меняются.

Мальчишка с мячом насупился. Девочка в футболке шепнула ему что-то, но я не расслышал.

Ия спустила одну ногу ниже, пяткой задела доску и усмехнулась.

— Правила меняются, если человек умеет договариваться.

— Я как раз договариваюсь. Вы уходите, я работаю.

— Если вашей работе мешает мяч под окном, может, с ней что-то не так.

Кто-то из детей фыркнул. Я посмотрел на них, и смех сразу оборвался.

— Очень остроумно.

— Я старалась.

— Зря.

Она не обиделась. Даже, кажется, развеселилась.

— Как вас зовут?

— Стас.

— Просто Стас?

— Для вас — да.

— Значит, не просто.

Я уже пожалел, что ответил.

— Станислав, — сказал я. — Но лучше Стас.

— СтанислАв?

— СтанИслав.

Она на секунду замерла, а потом улыбнулась шире.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

— Это семейное проклятие?

Дети снова засмеялись, уже смелее. Я встал со стула.

— Всё. Представление окончено. Все за калитку.

— СтанИслав рассердился, — сказала Ия.

— Стас, — поправил я.

— Поздно.

Я спустился с крыльца и поднял мяч. Один из мальчишек, с косой давно нестриженной чёлкой, сделал шаг вперёд, но остановился. Я прошёл к калитке, открыл её и бросил мяч за забор.