Ведьма 1. Знаток анатомии

Ведьма. Знаток анатомии

День, когда пришла похоронка

1. Утро

Зоя проснулась затемно — по привычке, выработанной ещё в техникуме: вставать рано, успевать больше. За окном стоял октябрь, но ещё не холодный — та самая золотая осень, когда воздух прозрачен и пахнет прелым листом, а небо по утрам затянуто серой дымкой, обещающей мелкий дождь к обеду.

Она встала, накинула платок на плечи и прошла к печи. Растопка занялась с третьей спички — поленья отсырели от осенней влаги. Зоя мысленно обругала себя: надо было вчера занести дрова в сени, а она зачиталась письмом от Василя и забыла. Письмо лежало на столе, под чистой тканью, и она знала, что вечером снова возьмёт его в руки.

Заварила травяной чай — мята, зверобой, щепотка сушёной малины. Пахло летом, хотя за окном было серо. Руки делали привычную работу: налить, поставить, размешать мёд, — а внутри, где-то глубоко под рёбрами, с самого пробуждения ныло. Не боль. Предчувствие. Как будто кто-то невидимый положил холодную ладонь на грудь и не убирал.

— К погоде, — сказала она вслух. — Или к письму. Он давно не писал.

Кошка — абсолютно чёрная, без единого светлого пятнышка, худая и гладкошёрстная — сидела на лавке и смотрела на хозяйку немигающими жёлтыми глазами. Она появилась в избе месяц назад: просто вошла в открытую дверь, огляделась и осталась. Зоя тогда стояла с тряпкой в руках и смотрела на незваную гостью с раздражением.

— Ну уж нет, — сказала она тогда. — Я тебя кормить не буду.

И дело было не в кошке как таковой. Зоя Степановна была человеком своего времени. Комсомолка с первого курса. Отличница медицинского техникума. Материалистка до мозга костей. Она верила в науку, в хирургию, в асептику и антисептику. Верила в Советский Союз, в светлое будущее и в то, что человек — сам кузнец своего счастья. Никаких богов, никаких духов, никакой мистики. Есть знание, есть труд, есть воля. Всё остальное — пережитки тёмного прошлого.

Кошка не ушла. Она села у порога и посмотрела на Зою с таким выражением, будто хотела спросить: «Ты сама-то в это веришь?»

Зоя тогда вспомнила бабку. Та держала чёрного кота — такого же, абсолютно чёрного, тощего и надменного. И говорила: «Чёрный кот — не к беде, а к силе. Он страх отводит. Ты, Зойка, в Бога не веришь — твоё дело. А силу не гони. Она сама выберет, когда прийти». Зоя, приехав на каникулы после первого курса, только головой покачала: бабушка, двадцатый век на дворе, Советский Союз, какая сила?

И вот теперь эта кошка стояла на пороге и смотрела на неё — точь-в-точь как тот бабкин кот. Зоя хотела выставить её за дверь. Но вместо этого налила молока. И кошка осталась.

Теперь она жила здесь и вела себя так, будто это она пустила Зою на постой.

— Что смотришь? — спросила Зоя. — Есть хочешь?

Кошка моргнула. Медленно. Как будто вопрос был глупым.

Зоя налила ей молока в глиняную плошку — парного, от соседской коровы — и принялась за утренние дела. Подмела пол. Проверила запасы трав в берестяном коробе. Перебрала сушёные грибы — не завелась ли плесень. Руки работали, а мысли возвращались к Василю.

Тревога не уходила.

2. Воспоминание

Перед обедом она не выдержала — достала письмо из-под ткани. Бумага уже потёрлась на сгибах, зачитанная до дыр. Василь писал редко, но каждое его письмо было тёплым, как его ладони. Зоя перечитывала их по кругу, и каждое новое прочтение открывало что-то, чего она не заметила раньше. Вот здесь он сделал паузу — видно по чернильному пятнышку. Вот здесь буква «З» чуть крупнее — потому что это её инициал, и он, наверное, улыбался, когда выводил его.

Она поднесла письмо к лицу и вдохнула. Бумага уже не пахла им — только сухой пылью и старыми чернилами. Но память услужливо подсунула запах: смесь ремённой кожи, летней травы и чуть-чуть — машинного масла. Василь вечно возился с каким-то старым мотоциклом, который подарил ему друг, и от его рук всегда чуть пахло бензином.

Перед глазами встал тот самый вечер — её выпускной.

...Июнь, душный актовый зал медицинского техникума. Пахнет дешёвыми духами, наглаженными платьями и общей взволнованной радостью. Зоя стоит у стены с кружкой разбавленного компота и смотрит на танцующих. Она — круглая отличница, та, кому «не до глупостей», та, что часами сидит над учебниками по анатомии и физиологии. Танцы? Это для других. Для тех, кто не хочет стать врачом.

И тут к ней подходит он. Высокий, в ладно сидящей форме курсанта военного училища, с выгоревшими на солнце русыми волосами и серыми глазами, в которых пляшут смешинки. На вид — года двадцать три, на три года старше неё. Рядом с ним её однокурсница Люба, а под руку с Любой — друг этого курсанта, Гриша.

— Вот, знакомься, Зоя, — щебечет Люба. — Это Василь. Он Гришу поддержать пришёл. А то Гриша один стесняется.

Василь чуть заметно краснеет и поправляет ремень — видно, не знает, куда деть руки. Зоя смотрит на него и чувствует, как сердце вдруг делает лишний удар. Красивый. Очень. Но дело не в красоте — в нём есть что-то ещё. Какая-то спокойная уверенность, какая-то внутренняя прямота. Он не рисуется, не пытается выглядеть лучше, чем есть. Просто стоит и смущается, и это почему-то трогает её сильнее, чем любые ухаживания.

— Можно пригласить? — спрашивает он и кивает в сторону танцующих.

— Я не танцую, — отвечает Зоя. Честно. Она действительно не танцует.

Василь чуть заметно сникает. И Зоя, сама себе удивляясь, добавляет мягче:

— Здесь душно очень. Может, на воздух?

Они выходят на крыльцо. Июньская ночь пахнет липой и свежескошенной травой. Где-то в зале ещё играет музыка, но здесь, на крыльце, тихо — только стрекочут цикады и где-то далеко лает собака.

— Ты, наверное, отличница, — говорит Василь, глядя не на неё, а куда-то в темноту.

— А что, заметно?

— Заметно. Ты смотришь на всё так, будто хочешь понять до самой сути.

Зоя молчит. Никто раньше не говорил ей таких вещей. Ей говорили: «Умная», «Старательная», «Ответственная». А этот курсант, которого она видит впервые в жизни, смотрит на неё и видит что-то другое. Что-то, что она сама в себе не видела.