Ведьма

Инферно

Сима лежала на кровати и смотрела в потолок.

Солнечный луч проходил сквозь маленькое окошко, находившееся в самом верху стены, и весёлым прямоугольником ложился на потолок. Этот солнечный зайчик продержится тут недолго, может, чуть больше часа, но сейчас он озарял и весили эту комнатку, бывший чулан.

Сима знала этот старый дом почти с рождения, жила на нём, как другие живут на большом заброшенном корабле, зная тут каждую лесенку, каждую оторвавшуюся доску, каждую трещинку на стекле.

Симу растила тут мама, которой уже не было на свете, а ту, в свою очередь растил её отец, Симин дедушка. Жить в этом доме и беречь этот дом – так им положено было по наследству, и заповедь эта передавалась от самого Казимирыча.

Конечно, дому нужны были мужские руки. Сима помнила – ещё когда был жив дедушка, у них была здесь квартира – три угловых окна на втором этаже. Две комнаты и кухня. Жизнь дедушки состояла из череды мелких дел, и маленькая Сима удивлялась тому, как он их находил – она могла проснуться под стук молотка: дед чинил крылечко, а когда приходила пора завтракать, мама велела звать его с крыши – выйти на улицу и покричать: дед заделывал дыру, образовавшуюся меж двух листов шифера.

Оглядываясь сейчас на эту простую жизнь, в котором день за днём было одно и то же, Сима находила её прекрасной. Она бегала в школу – тогда у них в селе ещё была своя школа. У неё были подружки, с которыми они делали кукол из бутонов мальвы и кленовых листьев. И так легко было вообразить себе «дом» в кустах сирени. И широкая тёплая скамейка, которая была возле любого дома в их селе. Где можно было сидеть долгими вечерами, начиная с мая и кончая осенью, едва ли не до конца сентября. И обязательно кто-нибудь из женщин пронесёт мимо крынку с тёплым, парным молоком, и кликнет

– Иди-ка, попей…

И вкус того молока, и бульканье аж, когда пьёшь захлёбываешься, и пузыри…И горячий ещё чёрный хлеб, и крупные крупинки соли, блестящие, как стёклышки. Или жареные семечки – на вcех девчонок, полная миска, знай, выбирай самые крупные.

В школе Сима училась… тихо, на ровные четвёрки, никогда не поражала ответами у доски, сочинениями. Никогда не рвалась показать себя, но и не подводила.

Подружки у неё были, а вот друзей-мальчишек не водилось. Отчасти и платьишки были виноваты – всегда какие-нибудь, с чьего-нибудь плеча. Де числился сторожем, мама – уборщицей в маленьком оноэтажном здании сельской администрации.

Вещи Симе порой дарили подружки, а если подарка не случалось, то мама покупала у родителей кого-нибудь из девчонок такое вот подержанное платье вроде как в кредит. Грошовую сумму за него выплачивала за два-три раза.

И Сима за всю короткую жизнь вою даже не представляла себе, как это можно – пойти в магазин и купить себе что-то новое, то, что понравилось.

Сначала она тушевалась из-за одежды, чувствовала себя последней в ряду, хуже других девчонок, ей – то что останется.

Потом, в подростковом возрасте, считала себя очень некрасивой – худенькая, можно сказать, тощая. Волосы ей по утрам заплетала мама, гладко, зачёсывала и туго плела в одну косу, и ни разу не попробовала что-то иначе. Личико безбровое, чуть заметные веснушки, серые глаза смотрят всегда настороженно. Губы бледные, обветрвенные, сжаты.

Художник бы нашёл в её чертах лица свою первозданную прелесть, в ней не было ничего грубого, вульгарного. Черты правильные и строгие. Визажист сказал бы, что на этом фоне можно рисовать как на холсте – любые картины, создать любой образ. Но Симе и до художника, и до визажиста было как до Луны.

Она всё больше времени проводила дома, а если не в самом доме, то на природе, и чаще – одна. Одной, небось, никто не помешает, хоть несколько часов сидеть не берегу крохотной речки-ручейка, опустив ноги в воду, ловя пальцами ног стебли кувшинок, и читая запоем, какую-нибуь прихваченную из библиотеки книжку, чаще всего, сказки.

Одной можно подолгу стоять в лесу, и наблюдать, как ныряет в своё дупло белка, и прячет там что-то, может быть такие же волшебные орехи, как в фильме «Три орешка для Золушки». А потом, если не шевелиться, белка выберется, и будет сидеть на ветке, и держать что-то в крошечных лапочках, и грызть. И никто не закричит, как сумасшедший: «Белка! Белка!» Мол, вот я какой крутой, я её вижу…

Сима знала в лесу полянку, где поутру можно встретить косуль, она доподлинно знала, где появляется по весне первая сон-трава, такая лиловая и пушистая. У неё был свой «аквариум» в той же речке – зимой, если разгрести снег и потереть пальцем лёд, то получится аподобие секретки…

А дома мама учила её ухаживать за старым домом по своему, по-женски. Мыть окна, обметать паутину, смазывать особым маслом дверные петли. К удивлению мамы, Сима не тяготилась этой работой. Дом таил для неё множество тайн.

Вот картина, чито висит в проходной комнате. Другие вряд ли увидят там что-то крме букета цветов. А Сима видит в фиолетовом цветке в центре лицо маленькой девочки, а в оранжевом цветке, что рядом – лицо склонившегося к ней мужчины. Один из лепестков добавляет профилю мужчины горбатый нос. Он явно злой, этой человек. И для Симы начинает плестись история, и она может сидеть на старом стуле с высокой спинкой, с тряпкой для пыли в руке и сочинять, сочинять…

Сколько волшебных цветных граней отбрасывают на стены в солнечный день подвески люстры! А эта задвижка! Малкнькая чёрная пещерка, в которую она должна задвигаться – вдруг в ней кто-нибудь живёт? Какое-нибудь крохотное сказочное существо?

В старших классах Сима ещ верила в сказочных существ, но где-то очень-очень в глубине души, об этом нельзя было говорить вслух. Вместо этого мечталось, чтобы вот такие же тюльпаны, которые она рвала в саду, и ставила букет в старинную вазу синего стекла возле уцелевшего портрета Елизаветы Петровны – чтобы такой же букет этих тюльпанов, пламеняющих чаш, с горьковатым запахом, котоый кружил голову, кто-то неведомый подарил ей. Утром – букет у постели. Она так и не прочла «Алых парусов», не ведала о старинном перстне, котоый Грэй надел на руку спящей Ассоли. Её мечта была гораздо проще, но от того, она не была меньшей в своей жаже волшебства, чуда…