Ведьма

Ведьма

Аксинья дождалась, пока Алексей уснёт крепко.

Лежала рядом, слушала его ровное дыхание, потом осторожно отвела его руку со своей талии, встала, нащупала в темноте рубаху и вышла из дома. Баню она растопила сама. Натаскала воды. Дождалась, пока в котле поднимется ровное кипение, и только тогда разделась.

Баня была натоплена жарко, по-белому. На полке лежало сложенное полотенце, у стены стоял ковш, на гвозде висел её крестик. Обычные вещи. Свои. Аксинья сняла крестик, подержала на ладони секунду и опустила в кипяток.

Сначала ничего не произошло.

Она вытянула руки над котлом и зашевелила губами. Шёпот шёл беззвучно, как дыхание. Потом в нём появился голос. Не громкий, но плотный, будто баня начала слушать. Волосы у висков дрогнули и медленно поднялись. Пар под потолком повёлся не вверх, а в стороны.

Аксинья замолчала, будто прислушалась, и наклонилась ближе к котлу.

Крестик в воде уже не блестел, как серебро. Поверхность у него потемнела, словно на ней проступил чужой налёт. Аксинья поднесла правую ладонь к краю котла, левой рукой полоснула ногтями по коже.

Кровь пошла тонко. Несколько капель упали в кипяток.

Вода сразу осела, потяжелела, налилась густой краснотой. Бурление прекратилось. Не затихло — прекратилось, будто огонь под котлом вырвали вместе с воздухом.

Аксинья выпрямилась.

— Сгинь.

И открыла глаза.

Зелень в них стала тёмной, каменной. Не блеск — глубина. Такой Алексей её не видел. И, если всё выйдет как надо, не увидит.

Она подождала ещё немного. Потом заглянула в котёл.

На поверхность поднималось уже не то, что она туда опустила. Не крест. Маленькая выгнутая пластинка, похожая на щиток или на деталь от вещи, которую делали не для людей. Серебро стянулось, перекосилось. По нему шли бороздки, слишком мелкие, чтобы быть царапинами.

Аксинья протянула руку.

Вещица сама поднялась из воды и легла ей в ладонь.

Она сразу сжала пальцы. Металл врезался в кожу. Аксинья прижала кулак к груди и стояла так, пока боль не стала ровной, терпимой, рабочей.

Домой она вернулась под утро.

Легла рядом осторожно, не качнув перину. Алексей не проснулся. Сонная трава, подмешанная за ужином, подействовала как надо. Он спал глубоко, без снов, дышал ровно, как после долгой дороги. Аксинья придвинулась, закинула на него ногу, обняла поперёк груди.

Её затрясло не сразу.

Сначала только подбородок дрогнул. Потом плечи. Она уткнулась лбом ему в плечо и заплакала молча, так, чтобы не разбудить.

Утром Алексей проснулся бодрым.

Протянул руку — постель рядом была пуста и уже прохладна. Они прожили вместе всего неделю, и Аксинья ещё ни разу не вставала раньше него. Он сел, прислушался, но в доме было тихо: только звякнуло что-то на кухне.

Он быстро оделся и вышел из спальни.

Аксинья стояла к нему спиной у стола и собирала еду в дорогу. Плечи у неё двигались ровно, руки тоже, но ладонь то и дело быстро скользила по щеке. Алексей остановился в дверях, посмотрел на это и понял, что она плачет.

Он подошёл сзади, обнял её за плечи.

Аксинья вздрогнула всем телом.

— Эй... ты чего? — сказал Алексей и поцеловал её в шею. — Ну не надо.

От поцелуя она резко откинула голову, будто кожа там стала слишком тонкой.

— Не плачь. Слышишь?

Она сразу повернулась.

— Обещай, что выполнишь мою просьбу.

Он нахмурился.

— Какую?

— Сначала обещай.

Сказано было негромко, но так, что он сразу понял: пока не услышит, не отступит.

Перед отъездом спорить не хотелось.

— Ну, обещаю, — сказал он с улыбкой и потянулся к её губам.

Но Аксинья шагнула назад, сунула руку в карман юбки и достала шнурок с маленькой серебряной вещицей.

— Надень.

Алексей присмотрелся. У неё на ладони лежал неровный кусочек металла, похожий на щиток. Не гладкий. Весь в мелких бороздках, будто кто-то долго водил по серебру иглой. На свету он казался тусклым и холодным.

— Что это?

— Оберег.

— Какой ещё оберег, золотце? — Алексей шагнул к ней снова, но она не подпустила. — Что за выдумки? Я солдат Красной Армии, а не бабка богомольная. Меня ребята засмеют.

— А ты не говори, что это оберег. Скажи — подарок от жены.

Он хотел отшутиться ещё раз, но посмотрел ей в лицо и не стал. Слёзы — ладно. Но под ними было другое. Не проводы. Не каприз. Будто она уже попрощалась и теперь доделывала последнее дело.

— Хорошо, — сказал он. — Давай свой подарок.

Аксинья выдохнула коротко, будто всё утро держала воздух в себе.

— Садись.

Он сел на табурет.

— Закрой глаза. И пока не скажу — не открывай.

Алексей усмехнулся, но глаза закрыл.

За его спиной Аксинья опять зашептала. Сначала он только почувствовал это кожей на затылке и шее — как тонкую прохладную нить. Потом шёпот стал слышен. Неразборчиво. Не словами, а ходом. Будто она не просила и не уговаривала, а закрепляла.

Она надела ему шнурок через голову.

Металл коснулся груди, и Алексей дёрнул плечом.

— Холодный.

Аксинья не ответила. Обошла его, встала перед ним. Поцеловала в макушку, потом в лоб, провела ладонями по волосам и сказала:

— Теперь тебя ни вражья пуля, ни штык, ни сабля не возьмут. Носи, пока домой не вернёшься. Не снимай.

Он открыл глаза.

Смотрел на неё мягко, почти весело.

— Вот теперь всё, моя ведьмочка.

Он притянул её к себе, усадил на колени. На этот раз она не отстранилась. Поцеловала его сама — крепко, жадно, будто старалась запомнить не только его губы, а весь его: дыхание, тепло, тяжесть рук. Алексей сначала засмеялся в поцелуй, потом замолчал.

Потом сам отстранился.

— Пора.

— Ты даже не поел.

— Собери с собой. Потом.

Пока Аксинья укладывала еду, Алексей переоделся в форму, пристегнул шашку, снял с гвоздя винтовку, закинул на плечо шинель. Рубаха легла поверх оберега неровно; он машинально провёл ладонью по груди, будто хотел пригладить ткань, но маленькая вещица всё равно чувствовалась под ней — лёгкая, холодная, не на месте. Когда вернулся на кухню, увидел, что Аксинья опять вытирает слёзы — быстро, сердито, будто злится на них.