Ведьма, что звала его Кот

Глава 3

Следующие три дня пролетели в привычном ритме: замес теста, выпечка, запах корицы и ванили, звон колокольчика над дверью, улыбки покупателей. Кот стал частью пекарни так органично, будто всегда здесь был. Он выбрал себе три любимых места: подоконник у входа, откуда была видна вся улица, теплое местечко у духовки и мягкое кресло в углу торгового зала, куда я иногда падала с чашкой чая в редкие минуты отдыха.

Покупатели его обожали.

Миссис Эллиот каждый вторник приносила ему крошечные печеньки в форме рыбок – «Хранителю нужен правильный рацион, милая», – и клала их прямо в лапы, будто он был старым джентльменом, а не котом.

Лиззи, студентка с розовыми прядями и вечным капучино в руке, устраивала ему целые фотосессии: «Ты мой главный инфлюенсер, красавчик!» – щелк, щелк, щелк, и кот позировал, как будто родился для камеры.

Даже мистер Харрис – тот самый, что через дорогу торгует пыльными часами и никогда не говорит «доброе утро», – однажды переступил порог, молча прошел к прилавку, нагнулся и почесал кота за ухом. Потом, не глядя на меня, буркнул: «Эспрессо. Без сахара».

Вечером, когда я вытирала стойку и гасила свет, я не выдержала:

– Твой рейтинг доверия выше моего, знаешь?

Кот, лежавший на подоконнике, открыл один глаз и посмотрел на меня с таким выражением, будто хотел сказать: «Естественно».

Я засмеялась.

Но вместе с привычным ритмом пришло и что-то новое. Странное.

Покупатели стали говорить вещи, которые я не могла объяснить.

*****

В среду утром пришла молодая мама с двухлетним сыном. Мальчик кашлял – тяжело, надрывно, личико красное. Она заказала теплое молоко с медом и маффин.

– Для него, – устало сказала она. – Может, хоть поест. Третью ночь не спит из-за кашля.

Я кивнула, налила молоко в детскую чашку с крышкой, добавила мед и каплю ванили. Маффин дала тыквенный – самый мягкий, свежий, еще теплый.

Когда они сели за столик у окна, я наблюдала краем глаза: мальчик пил молоко маленькими глотками и кусал маффин. Кот спрыгнул с подоконника, подошел к их столику и сел рядом. Не напрашиваясь, просто... присутствуя.

Мальчик перестал кашлять.

Мать моргнула, наклонилась к нему.

– Тимми? Тебе лучше?

Мальчик кивнул, жуя маффин.

Она подняла глаза на меня – изумленные, влажные.

– Не знаю, что вы добавили в это молоко, но... – она сглотнула. – Спасибо. Правда.

Я открыла рот, чтобы сказать, что это просто мед и тепло, но слова застряли в горле.

Потому что я чувствовала.

Чувствовала, как что-то теплое пульсирует в груди, как нить тянется от меня к чашке, к маффину, к мальчику. Как будто я вложила туда что-то. Не руками. Не сознательно.

Просто... пожелала, чтобы ему стало лучше.

«Что за чушь, Айви», – сказала я себе.

Но тепло не исчезло.

В четверг вечером, когда я заливала новую партию свечей, пришла пожилая женщина – миссис Коллинз, которая жила на той же улице, этажом выше сапожной мастерской. Она редко выходила из дома – ревматизм, говорили соседи. Но сегодня она зашла, опираясь на трость, закутанная в шаль.

– Добрый вечер, дорогая, – хрипло сказала она. – Слышала, ты свечи делаешь. Ручные.

– Да, – я вытерла руки о фартук. – Хотите посмотреть?

Она подошла к подносу, где остывали апельсиновые свечи с гвоздикой. Наклонилась, вдохнула.

– О, – выдохнула она. – Как пахнет... как будто праздник.

– Это для уюта, – сказала я. – Зажжете дома и сразу теплее станет. По крайней мере, мне так кажется.

Она улыбнулась – слабо, устало.

– Возьму две. Одну себе, одну внучке. У нее завтра экзамен, нервничает.

Я упаковала свечи в бумагу, перевязала бечевкой.

– Передайте ей, что все будет хорошо, – сказала я, не задумываясь.

Миссис Коллинз посмотрела на меня долго, потом кивнула.

– Передам.

Она ушла, а я осталась стоять у прилавка, глядя на свои руки. На пальцы, пахнущие воском и апельсином.

«Свечи – это память», – говорила бабушка. «Они хранят то, что ты вкладываешь».

Но я же ничего не вкладывала.

Правда?

Позднее, когда пекарня опустела, я закрыла дверь на ключ, поднялась наверх и замерла перед дверью в старую комнату бабушки.

После ее смерти я почти не заходила туда, слишком больно. В комнате все осталось так, как она оставила: кровать с вышитым покрывалом, старый комод, кресло у окна. И коробки. Много коробок – с вещами, книгами, какими-то бумагами, которые я все собиралась разобрать и никак не могла заставить себя.

Сегодня я открыла дверь.

Кот шел за мной по пятам. Молча, но настойчиво, как тень.

Я щелкнула выключателем, и тусклая лампочка под потолком моргнула, прежде чем разгореться. Свет пролился мягким конусом, будто не хотел тревожить тени. Комната вздохнула мне навстречу: теплый, чуть горьковатый запах лаванды, смешанный с пылью, которая оседает на старых вещах, как иней на стекле.

Красное дерево комода потемнело от времени, ручки из латуни холодили пальцы. Верхний ящик выдвинулся с тихим вздохом, будто тоже устал хранить тайны. Внутри – хаос воспоминаний: пожелтевшие фотографии с загнутыми уголками, письма в конвертах, где чернила выцвели до бледно-фиолетового, обрывки записок на клочках бумаги, исписанных бабушкиным почерком.

А под всем этим, на самом дне, притаилась маленькая картонная коробка, потрепанная, с выцветшим рисунком ромашек. Бечевка, когда-то белая, теперь серовато-желтая, завязана простым узлом, но узел затянут так, будто его не трогали лет двадцать.

Я опустилась на пол, колени утонули в мягком ковре, который бабушка называла «персидским», хотя он был из ближайшего магазина. Пальцы дрожали, когда я развязывала узел, бечевка оставила на коже тонкую красную полоску.

Коробка открылась с легким треском.

Внутри – три свечи, короткие, толстые, воск потрескался, как старая кожа, а в трещинах застыли крошечные кристаллики, будто слезы времени. Рядом – пучок сушеных трав, стянутый тонкой нитью: лаванда, розмарин и что-то еще, с острым, незнакомым ароматом, от которого в носу защекотало.